не стыдясь, не прячась, с вызовом в глазах, вся — воплощение какой-то древней, языческой плодовитости и силы.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, учащенным стуком моего собственного сердца. Зеркальный потолок многократно отражал эту картину, умножая ее и без того подавляющую реальность, превращая комнату в бесконечный зал, наполненный ее образом.
Она сделала шаг ко мне, и пол под ее ногами, казалось, слегка прогнулся. Ее тень накрыла меня целиком.
«Что, мальчик мой, испугался?» — прошептала она, и в ее шепоте смешались и насмешка, и ласка, и безграничная уверенность в своей власти.
У меня перехватило дыхание. Страх? Да. Но вместе с ним — острое, щекочущее нервы любопытство и странное, почти мистическое почтение перед этой безудержной, не знающей границ женственностью. Бежать было уже поздно. Да и, признаться, совершенно не хотелось.
Ее рука, сильная и удивительно мягкая, легонько толкнула меня в грудь, и я опрокинулся на спину, вновь утонув в облаке невероятно мягкого матраса. Она тут же плюхнулась рядом, и кровать ахнула, приняв ее вес. В горизонтальном положении ее тело казалось еще более монументальным, возвышающимся надо мной гроздой теплых, бархатных холмов. Она была выше меня раза в три, не меньше.
С легкостью, от которой у меня на миг отвисла челюсть, — эта «бабушка» оказалась в отменной физической форме — она обхватила меня и, как котенка, закинула сверху на себя.
Мое лицо уткнулось в долину между двумя огромными, расплывшимися по бокам грудями. Они были теплыми, пахнущими кожей и дорогими духами. А затем ее ладони взяли эти две величественные груди и собрали их вокруг моей головы, сомкнув их, как створки раковины. Я оказался в теплом, темном, невероятно мягком «кармане», полностью изолированный от внешнего мира. Слышен был лишь глухой стук ее сердца и мое собственное, бешено колотящееся от нелепости и возбуждения.
«А почему мой малыш еще в одежде? — прозвучал ее голос где-то сверху, приглушенный плотью. — Тебя что, не учили, что в койку нельзя залезать одетым? Давай-ка скидывай штанишки».
Мило улыбаясь, она уже стягивала с меня футболку. Мысль промелькнула абсурдная: «Господи, мне сорок лет, уважаемый руководитель отдела, а меня сейчас будут раздевать, как непослушного школьника, на гигантской кровати под зеркальным потолком в квартире шестидесятилетней женщины». Ситуация была настолько сюрреалистичной, что мозг отказывался ее воспринимать всерьез. Это было похоже на странный, очень детализированный сон, где стираются все привычные рамки и условности.
Пришлось на мгновение сползти с этого монументального тела — кровать пружинно вздохнула с облегчением — но лишь для того, чтобы, скинув штаны, вернуться обратно, в этот плотный, душный и пьянящий мир, где не было ничего, кроме нас двоих и ее всепоглощающей плоти.
Ее кожа оказалась на удивление мягкой и гладкой, по-настоящему бархатистой, как у спелого персика. Доставляло невероятное, почти медитативное удовольствие просто водить ладонями по этим бескрайним холмам ее тела, ощущая под пальцами теплую, живую податливость. Это была не дряблость возраста, а щедрая, ухоженная плоть, полная жизни. Соски на ее груди были необычными — огромными, темными, упругими ареолами. Когда я прикоснулся к одному из них губами, а затем языком, он налился кровью, напрягся и вытянулся в тугой, чувствительный столбик величиной с фалангу моего большого пальца. Ох, как же было приятно ощущать этот контраст — твердой, набухшей плоти соска и нежного, бархатного моря кожи ее огромных, величественных грудей.
А она лежала, закинув руки за голову, и с томной полуулыбкой наблюдала за нашим отражением в зеркальном потолке, пока я барахтался на ней, как корабль в бурном, но невероятно гостеприимном океане, полностью отдавшись новым тактильным ощущениям.
Крошка