не принадлежало. Оно было ее инструментом, ее полотном, а руки стали кисточками котыре рисовали мою страсть.
И когда ее рука достигла той самой влажной, трепетной точки, я уже не могла сдержать стон. Ее пальцы не вошли в меня, они лишь кружили вокруг, рисуя невидимые узоры, то усиливая нажим, то едва касаясь, доводя меня до исступления. Каждое прикосновение было обещанием, каждое движение – пыткой и наслаждением одновременно.
6.
Я открыла глаза и увидела, как она смотрит на меня – с таким голодом, таким восхищением, будто я нечто драгоценное. Ее свободная рука потянулась к моей руке, отвела ее в сторону и прижала ладонь к своей груди. Я почувствовала под своими пальцами упругую мягкость ее груди и бешеный стук ее сердца, который теперь бился в такт с моим.
Ритм поезда ускорился, качнул нас на стыках. Чтобы не упасть, схватилась за края полки расставив ноги для равновесия. Ната тут же воспользовалась моментом и ее пальцы нашли наконец мой клитор, и начали свой танец – настойчивый, властный, безжалостный. Мир сузился до точки этого прикосновения - проникновения, до ее темных глаз, до трения кожи о кожу. Я уже не могла стоять, мои колени подогнулись, но она удерживала меня, впиваясь пальцами в мою плоть, не отпуская, не давая уйти. И когда волна наконец накатила, смывая все мысли и звуки, оставляя лишь слепящую, всепоглощающую пустоту, я услышала, как она тихо произнесла мое имя, прижавшись губами к моему виску. ..и этот звук стал последней каплей, что отправила меня в свободное падение. Я упала на нижнюю полку купе, и мир на мгновение уплыл в радужное ничто, оставив лишь эхо мощных, пульсирующих спазмов, вырывавших из груди тихие, прерывистые стоны.
Но прежде чем я успела опомниться, ее тень уже нависла надо мной. Ната двигалась бесшумно, как кошка, и она теперь стояла на коленях между моих разведенных ног. Ее глаза пылали в полумраке, а на губах играла торжествующая, хищная улыбка.
— Моя очередь, – прошептала она, и в ее голосе звучала хриплая власть.
Она не сталa раздеваться. Она лишь наклонилась, и ее губы снова нашли мои, вновь разжигая только что утихший пожар. Ее язык был требовательным и безраздельным властелином моего рта. А ее рука, та самая, что только что свела меня с ума, скользнула между ее собственных бедер.
7.
Я лежала, все еще слабая и трепещущая, и не могла отвести глаз. Я не видела, а скорее чувствовала, как ее пальцы, длинные и уверенные, скрылись под краем, в складках ее просторной футболки, как ее бедра начали двигаться в едва уловимом, но стремительном ритме. Слышала ее прерывистое дыхание у моего уха, чувствовала, как напрягается каждый мускул ее тела.
Я приподнялась на локте и прильнула губами к ее шее, впиваясь в нежную кожу, чувствуя, как бьется ее пульс – бешено, как у загнанной птицы. Моя рука сама потянулась к ее груди, сжала ее через тонкую ткань футболки, и я почувствовала, как ее сосок затвердел у меня на ладони.
Ната застонала – низко, глубоко, почти по-звериному. Ее движения стали резче, отчаяннее. Я чувствовала жар, исходящий от ее тела, видела, как на ее лбу выступили капельки пота. Ее глаза были закрыты, губы полуоткрыты.
И тогда я сделала то, чего хотела сама того не сознавая. Я наклонилась и покрыла ладонь ее руки, той самой, что работала между ее ног, своей собственной. Наши пальцы сплелись в горячем, влажном месте ее плоти. Я почувствовала под подушечками пальцев напряженный, пульсирующий бугорок и ритм ее движений.
Глаза Наты распахнулись от неожиданности, в них читался шок, восторг
История моей феминизации. Часть 3. Замечательный сосед.