методично, раз за разом, делает ямку. Кладет туда что-то круглое, отвратительно-бурое, с маленькими белыми ростками. И закапывает. Ямка. Картофелина. Земля. Ямка. Картофелина. Земля. Снова и снова! До бесконечности!!!
— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е!!! — мой крик отчаяния спугнул, кажется, даже местных упырей. Я падаю на землю, но теперь не на колени, а просто распластываюсь на мокрых листьях, колотя кулаками по земле. — НЕ КАРТОФЕЛЬ!!! ТОЛЬКО НЕ КАРТОФЕЛЬ!!!
Они сломали ее! Сломали окончательно!!! Они лишили ее всего! Ее достоинства, ее свободы, ее творческого духа! И превратили в... в сельскую бабу!!! Это же самое страшное наказание!!! Отобрать у такой тонкой, артистичной натуры, как Пленна, ее мечты и дать ей в руки мотыгу!!! Это же геноцид ее личности!!! Они превращают ее в раба, в сезонного рабочего в аду агрокультуры!!! Это ужаснее любых пыток, изнасилований и истязаний!!! ОНА САЖАЕТ КАРТОФЕЛЬ!!!!
— Что там опять? — бурчит Корвалол, который уже начал вырывать с корнем молодую березку, чтобы сделать из нее костыль.
Я поднимаю к нему свое лицо, полное слез и грязи.
— Ее... ее заставляют... к сельскому хозяйству!!! — всхлипываю я. — Она вынуждена служить культу плодородия! Она собственными руками сажает корнеплоды тьмы в самое чрево земли! Каждая эта клубень, посаженная ею — это еще одна потерянная мечта!!! Это гвозди в гроб ее будущего!!! Ее воля раздавлена... монотонностью!
Мармелад подходит ближе, смотрит на меня сверху вниз своим невозмутимым взглядом. Он наклоняется, поднимает с земли кусок коры, разглядывает.
— Интересно, — говорит он задумчиво. — Сигнал действительно изменился. Перешел от пиковых эмоциональных всплесков к фоновой апатичной резиньяции. Возможно, это одна из поздних стадий Стокгольмского синдрома. Или же Самый Темный Повелитель, о котором идет речь, страдает от нехватки продовольственных запасов на зиму и использует пленников как неквалифицированную рабочую силу. С точки зрения логистики — вполне оправданный ход. Неоптимально, конечно, но действенно.
Я смотрю на них обоих — на мускулистого идиота с деревом и на худого всезнайку. И понимаю: мы опаздываем. Еще немного, и от моей сестры останется лишь пустая оболочка, способная только отличать семенной картофель от обычного. Мое отчаяние превращается в ярость. Я встаю.
— Быстрее! — шиплю я, как гадюка. — Быстрее, вы, два ничтожных воплощения мировой тупости и бесполезной мудрости! Каждая потерянная секунда — это минус одна картофелина в ее ведре и плюс один процент рабства в ее душе!!! ВПЕРЕД!!
Ярость придает мне сил! Я больше не хромаю, я мчу сквозь чащи, как раненая, но взбесившаяся рысь, а за мной, тяжело дыша, едва поспевает моя "могучая" команда. Корвалол все еще прыгает на одной ноге, матерясь и опираясь на вырванную березку, которая уже рассыпается на щепки. Это было настолько жалко, что даже Мармелад, кажется, немного замедлился, чтобы не обгонять этого калеку-титана.
Вдруг Корвалол резко останавливается. Застывает посреди поляны, на которую мы выскочили.
— СТОЯТЬ! — гаркает он так, что с соседнего дерева посыпалось листья.
Я оборачиваюсь, готова снова гаркнуть на него. Но он стоит, закрыв глаза. Его ноздри раздуваются. Он на чем-то концентрируется. Что, неужели решил подумать? Это что-то новое.
— Трыньк-трыньк... — еле слышно бормочет он себе под нос.
И тут я вспомнила. Он же не просто кусок мышц, прикрученный к примитивному мозгу! Он, бляха, боевой МАГ! Как-то я совсем забыла об этом незначительном факте за всем этим вырыванием деревьев и борьбой с водой.
Он поднимает руки к своей больной ноге, которая распухла и посинела. Его ладони начинают светиться бледным, неуверенным светом, словно внутри гнилушки.
— СИЛОЮ МОЕЮ... КУРВА... МАГИЧЕСКОЮ! — цедит он сквозь зубы, — ПРИКАЗЫВАЮ!!! ЗАЖИВАЙ, СУКА!!!
Моя любимая тётя.