с рыком выдернул член из её рта и, держа его в руке, залил её лицо и грудь густыми, белыми струями спермы. Она тяжело дышала, её испачканное лицо было похоже на маску разврата.
Почти сразу за ним, с мощным стоном, кончил внутрь неё Серёжа. Алина видела, как его яйца сжались, как он вогнал свой толстый член до упора и замер, изливая в её нутро своё семя. Когда он вышел, из растянутой, розовой щели Ирины хлынул наружу густой, белый поток, смешанный с её соками.
Они стояли так несколько минут, тяжело дыша. Потом мужики, похлопав Ирину по заду, поправили одежду и, перекинувшись парой похабных фраз, ушли, оставив её одну.
Ирина прислонилась к дереву, вся в сперме, с размазанной тушью, с растрёпанными волосами. Она провела рукой по своему лицу, облизала пальцы, на которые попала сперма, и её губы растянулись в блаженной, пошлой улыбке. Она была счастлива. Унижена, использована, но счастлива.
И в этот момент её взгляд упал на сосну, из-за которой вышла Алина.
Сначала в её глазах был просто ужас. Чистый, животный страх. Потом стыд. Глубочайший, всепоглощающий стыд. Она попыталась прикрыть грудь, вытереть лицо, но это было бессмысленно.
— Алина... дочка... я... — она не могла вымолвить ни слова.
Алина подошла ближе. Она не кричала, не плакала. Она смотрела на мать с холодным, недетским интересом.
— Успокойся, мама, — тихо сказала она. — Я всё видела.
В номере было тихо. Ирина, умывшись, сидела на своей кровати, не в силах поднять глаза на дочь. Алина сидела напротив.
— Сколько раз? — спросила Алина, её голос был ровным.
— Первый... Впервые... — прошептала Ирина.
— Врешь. Ты знала, куда идёшь. Ты была без трусов.
Ирина расплакалась. Тихими, жалкими всхлипываниями.
— Прости... Я не знаю, что на меня нашло... Папа... он никогда... я так давно...
— Хочешь ещё? — вдруг спросила Алина.
Ирина подняла на неё глаза, полные слёз и ужаса. Но где-то в глубине, в самых потаённых уголках, вспыхнула искорка надежды. И похоти.
— Что?..
— Ты хочешь ещё таких... мужиков? Хочешь, чтобы они тебя трахали? Чтобы кончали на тебя? В тебя?
Ирина, краснея и бледнея, молча кивнула.
— Хорошо, — сказала Алина. Её лицо было невозмутимым. — Я ничего не скажу папе. Я буду делать вид, что ничего не знаю. Более того... — она сделала паузу, —.. .я могу тебе помочь. Прикрывать тебя. Предупреждать.
— Зачем? — выдохнула Ирина.
Потому что это... интересно, — тихо призналась Алина, и её щёки слегка покраснели. — И потому что я понимаю. Папа... он. А ты... ты ещё женщина.
Ирина смотрела на дочь, не веря своим ушам. Стыд, страх и дикое, неконтролируемое облегчение боролись в ней.
— Значит... договор? — робко спросила она.
— Договор, — подтвердила Алина. — Ты получаешь то, что хочешь. А я... я получу своё. Наблюдая.
Она встала, подошла к окну, глядя на тёмный лес, где всего час назад её мать познавала животную страсть.
— Завтра, мама, — сказала Алина, не оборачиваясь. — Завтра ты снова пойдёшь на дискотеку. И на этот раз, я думаю, ты сможешь быть ещё развратнее. А я... я буду смотреть.
Ирина, сидя на кровати, почувствовала, как по её телу, ещё чувствительному после недавнего мощного секса, пробежали мурашки. Стыд отступал, уступая место новому, порочному возбуждению. Её дочь, её собственная кровь, стала соучастницей её падения. И это падение обещало быть долгим и сладким.
В номере пахло дешёвым санаторным ужином — гречневой кашей и тушёнкой. Но под этим запахом витал другой, неуловимый и острый — запах секрета, стыда и тайной договорённости. После того лесного вечера прошло два дня. Два дня тягостного молчания
Дневник начальника. Часть 2.