Алина сидела на своей кровати, скрестив ноги, и будто бы смотрела в телефон. Ирина нервно перебирала складки своего халата, её взгляд блуждал по стенам, не находя покоя. Воздух был густым, как кисель, и его нужно было разрезать.
— Мам, — тихо начала Алина, не поднимая глаз от экрана. — А что ты... чувствовала? Тогда.
Ирина вздрогнула, будто её ударили током.
—Что? — её голос сорвался на фальцет.
—Ну, когда они тебя... — Алина наконец подняла на мать свой спокойный, изучающий взгляд. — Когда они были в тебе. И когда ты... их... пробовала. Какие они на вкус?
Ирина покраснела так, что казалось, щёки вот-вот лопнут. Она отвела глаза, её пальцы сжали край матраса до побеления костяшек. Стыд был всепоглощающим. Но под ним, как под слоем пепла, тлел уголёк — тлел воспоминанием о том грубом наслаждении.
— Алина, это же... неправильно... — прошептала она.
—Мы уже прошли эту точку, мама, — холодно констатировала дочь. — Мы обе. Расскажи. Я хочу знать.
Ирина закрыла глаза. Словно повинуясь приказу, её язык провёл по губам. Она снова была там, в лесу, прижатая к шершавой коре.
— Стыдно, — выдохнула она. — Ужасно стыдно. Чувствуешь себя... грязной тряпкой. Последней шлюхой. Но в этом... в этом есть кайф. Дикий, животный кайф. Когда понимаешь, что ты — просто самка, которую... используют.
Она замолчала, собираясь с мыслями. Алина не спускала с неё глаз, её собственная рука лежала на колене, но пальцы слегка подрагивали.
— Тот... Коля... — продолжила Ирина, и её голос стал тише, хриплее. — Он был длинный, тонкий. Головка... огромная, вся в каких-то бугорках, тёмная, почти фиолетовая. На вкус... — она сглотнула, —.. .на вкус он солёный. Пахнет кожей, потом... и чем-то металлическим. Когда он входит в рот... он упирается прямо в горло, нечем дышать. Слезы текут сами. А слюни... слюни текут ручьём, ты не можешь их сглотнуть, они просто капают. И ты слышишь эти звуки... хлюпающие, противные... и понимаешь, что это ты их издаёшь.
Алина медленно перевела дух. Её пальцы сжали край кровати.
— А тот... сзади? — прошептала она.
—Серёжа... — на лице Ирины промелькнула что-то вроде улыбки. — Он... толстый. Очень. Кажется, что он тебя просто разрывает на части. Когда он входит... это больно. Резко, до слёз. Но потом... потом эта боль куда-то уходит. И остаётся только... полнота. Невероятная. Он заполняет всё внутри, каждую складочку. Он упирается куда-то глубоко, в самый конец, и кажется, что он сейчас проткнёт тебя насквозь. А его яйца... — она снова сглотнула, —.. .они тяжёлые, горячие, они шлёпаются тебя между ног с каждым его толчком, и от этого... от этого сводит живот.
Она открыла глаза. Они были влажными, но горели каким-то внутренним, постыдным огнём.
— А их... сперма? — выдавила Алина, чувствуя, как у неё пересыхает в горле.
—Густая, — сразу ответила Ирина, будто ждала этого вопроса. — Тёплая. Солёная, с горчинкой. У Коли — её было много, она липла к лицу, к ресницам... а у Серёжи... когда он кончил внутрь... я почувствовала, как она вытекает. Горячая струя... и потом чувствуешь, как она течёт по ногам, липкая... и пахнет... пахнет мужчиной. Чужим мужчиной.
Она замолчала, тяжело дыша. Признание, как гной, вытекло из неё, принеся и облегчение, и новую волну стыда.
Алина какое-то время молчала, переваривая услышанное. Потом поднялась и подошла к окну, глядя на балкон — узкий, заставленный старыми стульями.
— Ходить по лесам — несерьёзно, мама. Можно заболеть, да и комары, — сказала она деловым тоном, будто обсуждала план экскурсий. — Веди их сюда. В номер.
В моей киске завелись долгоносики