Самолет мягко вздрогнул, отрываясь от взлетной полосы, и Артём невольно вцепился в подлокотники. Он не любил полеты — тесное пространство, чужие запахи, невозможность вытянуть ноги. Но сейчас его нервы натянулись до предела по другой причине.
Это был его первый полет за границу. Греция. Долгожданный отпуск, о котором он мечтал весь год. И не просто так — это был подарок от матери за поступление в Вуз на бюджет. Он сдал все вступительные на отлично, и в награду его мама неожиданно предложила: «Давай махнем на море?»
Теперь они летели над облаками, и за иллюминатором раскинулась бескрайняя синева. Солнце слепило, отражаясь в крыле самолета, а где-то внизу, под толщей белых пушистых ват, должно быть, плескалось Эгейское море.
Артём вздохнул и ослабил хватку. В салоне было прохладно, воздух пах кофе и чем-то металлическим, а мягкий гул двигателей убаюкивал.
Рядом, у окна, сидела его мать.
Лариса, сорока трех лет, бухгалтер с двадцатилетним стажем, женщина сдержанная, привыкшая к порядку. Её короткие светлые волосы, уложенные аккуратным каре, слегка растрепались после долгих сборов, но это не делало её менее строгой. На ней была бежевая блузка с тонким поясом, подчеркивавшим её женственные, но неброские формы, и чёрные брюки, сидевшие на бедрах идеально.
Артём украдкой посмотрел на неё.
Мать устало откинула голову на подголовник, её веки медленно смыкались. Она даже не заметила, как во время суеты в аэропорту верхняя пуговица блузки расстегнулась, открыв треугольник нежной кожи и кружевной край бюстгальтера.
Сын резко отвел глаза, почувствовав, как по щекам разливается жар.
«Вот же…» — мысленно выругался он.
Но взгляд снова потянулся туда, будто против его воли.
Кружево было белого цвета, но контрастировало с лёгкой бронзой загара, оставшегося с летних посещений дачи. Грудь у Ларисы была небольшой — едва ли третьего размера, но округлой, упругой, и сейчас, когда она слегка повернулась, ткань бюстгальтера сдвинулась, обнажив чуть больше, чем следовало.
Артём резко закашлялся, будто подавился, и отвернулся к проходу.
— Ты чего? — она приоткрыла глаза, её голос был сонным, хрипловатым.
— Да так… душно, — пробормотал он, стараясь не смотреть в её сторону.
— Открой вентиляцию над собой, — она лениво потянулась, и блузка снова сместилась, открыв ещё сантиметр кружева.
Артём почувствовал, как внизу живота заструилось тепло.
«Чёрт…»
Он прикрыл глаза, пытаясь отвлечься, но перед ним снова встал этот образ: тонкая цепочка на её шее, капли пота у ключиц, лёгкая тень между грудями…
Она снова задремала, её дыхание стало ровным.
А он сидел, стиснув зубы, и думал только об одном:
«Какого хрена я вообще туда смотрю?»
Но остановиться почему-то не мог.
За иллюминатором всё так же проплывали облака, а стюардесса уже развозила тележки с едой. Впереди их ждал греческий берег, море, солнце… и две недели вдвоём.
Самолёт мягко коснулся взлётной полосы аэропорта Родоса, и Артём, до этого момента напряжённо вцепившийся в подлокотники, наконец разжал пальцы. Ладони были влажными от пота, а в груди всё ещё отдавалось глухое эхо учащённого сердцебиения. Он ненавидел перелёты — каждый раз казалось, что вот-вот случится... Он даже думать боялся, что... Но теперь, когда шасси коснулись твёрдой земли, он мог выдохнуть и попытаться отвлечься от тревожных мыслей.
Рядом мама потянулась, лениво выгибая спину, отчего блузка ещё сильнее разошлась в вырезе, и кружевная кайма лифчика снова мелькнула перед глазами сына. Артём резко отвернулся, чувствуя, как горячая волна стыда и возбуждения накрывает его с головой. Он попытался скрыть дрожь в пальцах, и уставился в иллюминатор, где за стеклом проплывали огни аэродрома.
«Боже… Почему она так…»
Мысль оборвалась, не успев оформиться. Он не смел даже думать об этом.
Онанизм на всю жизнь