Она сделала паузу, и тишина в аудитории стала гуще, тяжелее. — Такие, как ты, — это опора общества. Чистые, порядочные... с ясным будущим.
Каждое слово вгоняло в краску всё сильнее. «Чистая». «Порядочная». Марина чувствовала, как по спине стекают капли пота. Внутри её, под джинсами, натянутые цепочки жестко тянули воспаленную плоть, а в матке, такое чувство, что до сих пор плавали остатки собачьей спермы. Она была грязной. Испорченной.
— Да... — смогла выдохнуть Марина. — Они... они довольны.
— Я не сомневаюсь, — голос Марьи Игоревны стал еще тише. Она наклонилась чуть ближе, и её дорогие духи ударили в голову Марины, смешиваясь с запахом её собственного страха и возбуждения. — Но я все же беспокоюсь. Ты так странно сидишь. Точно не растяжение? Может, ты упала? Ушиблась?
Марина судорожно сглотнула. «Ушиблась... Да, её ушибли. Кулаком. Рукой Киры. Членами собак.»
— Нет, я просто... устала, — соврала она, чувствуя, как предательская влажность снова начинает пропитывать трусики.
— Устала... — повторила учительница, и в её голосе проскользнули нотки разочарования, будто она ждала другого ответа. Она вдруг встала, её лицо снова стало строгим и профессиональным. — Ладно. Может, ты мне поможешь? Я тут развесила новые карты по истории революций, но одна плохо держится. Не могла бы ты подойти и подержать, пока я её закреплю?
Марина вздрогнула от неожиданной смены темы, но с облегчением кивнула. Любой повод, чтобы встать и закончить этот пытливый разговор.
— Конечно, Марья Игоревна.
Она медленно поднялась, стараясь не сгибать колени, чтобы не натянуть цепочки. Каждый мускул в теле был напряжен. Она подошла к стене, где была прикреплена большая свертка бумаги.
— Вот, видишь, — учительница подошла сбоку, указывая на верхний угол карты. — Она немного отходит. Подними её и прижми вот сюда, — она показала на точку чуть выше уровня глаз Марины.
Марина, кивнув, потянулась вверх. Движение было медленным, мучительным. Руки поднялись над головой, и футболка задралась, обнажая полоску кожи над поясом джинсов. Она чувствовала, как натягиваются мышцы на спине, как цепочки на половых губах оттягивают плоть вниз, создавая противоестественное, тянущее ощущение. Она зажмурилась, пытаясь заглушить боль.
— Вот так, — голос Марьи Игоревны был прямо над её ухом, неожиданно близкий. — Держи крепче.
Марина вцепилась в верхний край карты, прижимая её к стене. Она слышала, как учительница отошла, принесла небольшую стремянку, поставила её рядом.
— Ну-ка, посмотрим... — прошептала Марья Игоревна, забираясь на стремянку. Она была теперь прямо над Мариной. — Так, кажется, сюда нужно прицепить...
Учительница начала возиться с картой, и вдруг раздался звук упавшего на пол предмета. Легкий, пластиковый стук.
— О, черт! — воскликнула Марья Игоревна, и в её голосе не было ни удивления, только досада. — Маркер упал.
Марина замерла, не в силах повернуть голову. Она слышала, как маркер катится по полу, и звук его остановился... прямо у её ног. Она смотрела вниз, и там, у самого носка, лежал черный маркер.
— Ничего страшного, сейчас подниму, — сказала Марья Игоревна и слезла со стремянки.
Учительница опустилась на колени. Медленно. Она оказалась на уровне ягодиц Марины, в нескольких сантиметрах от них.
Марина чувствовала на себе её взгляд. Он был тяжелым, как прикосновение. Он скользил по её изгибу, по тому месту, где штаны плотнее всего прилегали к телу. Марина боялась, что она видит. Как ткань на ягодицах натянута, как под ней проступают странные линии от цепочек, которые тянули её губы в стороны.
— Какая... ткань у твоих джинсов, — вдруг сказала Марья Игоревна, и её голос был полон любопытства. — Такая... плотная. Наверное, неудобно?
Эта странная жизнь