и ту же реакцию: легкий вздраг, короткая задержка дыхания, быстрое биение пульса на ее шее. Ее тело уже реагировало на него, еще не осознав этого до конца.
Он был терпелив, как паук, плетущий паутину. Каждый взгляд, каждое слово, каждое мимолетное прикосновение — это была нить. Он опутывал ее постепенно, нежно, почти невесомо. Он знал, что рано или поздно она сама сделает шаг навстречу. Сама попросит того, о чем боится даже подумать.
И кульминацией этого плана стал тот самый вечер, описанный в первой главе. Когда воздух стал густым, а разговор качнулся в сторону интимного. Это не было случайностью. Это был итог долгой, выверенной работы. Когда его рука коснулась ее плеча, это был не порыв, а финальный, решающий аккорд в симфонии, которую он сочинял неделями.
Он знал, что она не отстранится. Его пальцы, скользнувшие к ее ключице, чувствовали учащенную пульсацию крови под тонкой кожей. Он слышал сдавленный шепот ее голоса. Он видел, как ее грудь тяжело вздымалась в такт дыханию, и знал, что под темно-синим шелком ее тело уже плавилось от желания.
И когда резкий звук упавшей папки врезался в тишину, он не разозлился. Он был доволен. Урок был прерван в самый пик напряжения, оставив в ней незавершенность, зудящее, навязчивое желание, которое будет гнать ее к нему снова и снова.
Вечером, получив ее «случайное» фото, он улыбнулся. Не триумфальной улыбкой, а улыбкой знатока, оценившего прекрасный инструмент. Его палец провел по экрану, по контуру ее груди, затем опустился ниже.
Игра началась. И он, как всегда, держал все карты. Валя была его самым желанным и сложным проектом. И он был намерен довести его до конца, разобрав по винтикам ее брак, ее принципы и ее волю, чтобы собрать на их месте новую, идеальную Валю — его Валю. Послушную, грешную и безумно от него зависимую.
Глава 1. Случайность, которой не бывает
Воздух в кабинете к концу дня становился густым и тягучим, наполненным мерцанием экранов и тихим жужжанием серверов. Именно в эти часы, когда основная часть сотрудников расходилась, наше общение с Валентиной приобретало новое качество. Из формально-вежливого оно превращалось в нечто опасное и головокружительное.
Она сидела напротив, откинувшись на спинку своего кресла. Сегодня на ней было облегающее платье темно-синего цвета, подчеркивающее каждый изгиб ее безупречной фигуры. В свои тридцать пять, будучи матерью троих детей, она обладала формой, от которой сводило скулы. Мы говорили о жизни, о работе, и как это часто бывало, разговор качнулся в сторону интимного. Она рассказывала о своих фантазиях с такой откровенностью, что слова будто висели в воздухе, осязаемые и плотные.
— Иногда кажется, что вся эта рутина, дети, быт... они съедают тебя целиком, — говорила она, вращая в пальцах ручку. Ее взгляд, обычно собранный и строгий, сейчас был томным и расфокусированным. — И так хочется почувствовать что-то острое.
Я встал, чтобы поправить штору, за которой слепяще садилось солнце. Проходя мимо нее, я якобы случайно задел плечом ее кресло. Оно качнулось, и она инстинктивно сделала движение вперед. Моя рука, будто для равновесия, коснулась ее плеча. Прикосновение длилось дольше, чем того требовала вежливость. Сквозь тонкую ткань платья я почувствовал тепло ее кожи.
Она замерла. Не отстранилась. В воздухе повисло напряженное молчание, густое, как мед.
— Никита... — ее голос был тише шепота. Она не смотрела на меня, ее взгляд был прикован к моей руке, все еще лежавшей на ее плече. — Ты же знаешь, где заканчиваются невинные игры.
— А кто сказал, что они невинны? — так же тихо ответил я, перемещая ладонь чуть ниже, к ключице.
Сладкое утро