слез. Только та же жгучая вина и новый, страшный огонь. "Деньги... твои... они спасли. Потом... я поняла. Что мне нужно. Не еда." Она сделала шаг к нему. Её рука, тонкая и холодная, коснулась его предплечья. Прикосновение было легким, как паутина, но обжигающим. "Нужен ты. Только ты. Я пришла служить. Делать... всё." Её пальцы дрожали, но она их не отдернула. Она ждала. Ждала его желания, его приказа, его гнева — чего угодно, лишь бы он позволил ей остаться. Голод в её глазах был теперь явным, физическим, требовательным. Она была здесь, чтобы быть поглощенной. Поглощенной им.
"Как тебя зовут?" — спросил он, отстраняясь от её прикосновения. Вопрос прозвучал резко, как щелчок замка. Она вздрогнула, словно от удара. "Аня, " — прошептала она быстро, почти испуганно. "Аня." Она произнесла своё имя так, будто оно было секретом, который она ему доверяла. И тут же опустила взгляд снова, плечи напряглись, ожидая следующего слова, следующего движения. Её поза кричала о готовности: стоять, сидеть, упасть на колени — всё, что он скажет. Каждая клетка её тела была настроена на него, как компас на север.
Он провёл рукой по лицу, ощущая грубую щетину. Голод. Она сказала, что голодна. "Пойдём на кухню, " — сказал он, поворачиваясь и направляясь к столу с остывшими макаронами. Он не приказывал. Он просто пошёл. Но она двинулась следом мгновенно, как тень, её босые ноги бесшумно скользили по линолеуму. Он поставил тарелку на стол, достал вторую. "Садись. Ешь." Его голос был нейтральным, но для неё это был приказ. Она метнулась к стулу, села на самый краешек, спина прямая как струна. Руки сложила на коленях, не двигаясь. Ждала. Он наложил ей полную тарелку, поставил перед ней. Она не шевельнулась, не взглянула на еду. Смотрела только на него. Глаза — огромные, голодные, но не к пище. "Ешь, " — повторил он, уже с лёгким нетерпением.
Только тогда её пальцы схватили вилку. Движения были резкими, почти механическими. Она насадила макароны, поднесла ко рту. Но не ела. Замерла, вилка у самых губ, и снова уставилась на него. Взгляд — вопрошающий, тревожный. "Можно?" — выдохнула она так тихо, что он едва расслышал. Как будто даже этот простой акт требовал его явного разрешения. Как будто её тело не принадлежало ей. Он кивнул, раздражённо. "Да, Аня. Ешь." Она судорожно впихнула в рот еду, стала жевать быстро-быстро, почти не глотая. Скулы резко двигались под тонкой кожей. Она не смотрела на тарелку, не наслаждалась вкусом. Её взгляд прилип к его рукам, к его лицу, ловя малейшую мимику, жест, который мог означать новое указание или недовольство. Каждый глоток сопровождался нервным взглядом на него: правильно ли? угодила ли? Он налил ей воды. Она схватила стакан двумя руками, выпила залпом, как умирающая от жажды, но сделала это только потому, что он поставил стакан перед ней. Это был не приказ, но она восприняла его как приказ. Её дыхание стало частым, поверхностным от напряжения. Она была здесь не для еды. Она была здесь, чтобы быть инструментом в его руках. В ней клокотал иной голод — настоящий, физический — был лишь ещё одним способом доказать ему свою преданность, свою готовность к послушанию. Даже ложка супа стала бы для неё ритуалом подчинения.
Он не выдержал. Поставил свой стакан на стол с глухим стуком. "Аня. Слушай." Он назвал её имя впервые. Она вздрогнула всем телом, вилка звякнула о тарелку. Глаза расширились до предела, полные ожидания и страха. "Меня зовут Виктор." Он произнёс своё имя чётко,
Шлюшка по чужой воле