ртом и руками, всем своим существом, отдаваясь процессу с фанатичной преданностью, где боль была лишь доказательством её старания.
Он схватил её за короткие волосы, не для того чтобы оттолкнуть, а чтобы направить. Желание пересилило разум. Её стон удовлетворения, когда он потянул её голову сильнее на себя, заставил его застонать. Она поняла это как похвалу. Её язык заработал яростнее, обвивая ствол, лаская уздечку, всасывая с отчаянной силой. Слюна стекала по её подбородку, смешиваясь с её слезами от напряжения. Виктор чувствовал нарастающую волну, неумолимую и огненную. "Аня... стой..." — прохрипел он, пытаясь отстранить её. Но её руки впились в его бёдра мертвой хваткой, а её взгляд снизу вверх был полон панической мольбы: Нет, не останавливайся! Я должна угодить! Она не отпустила, а лишь усилила давление губами, глубже заглатывая его, заставляя его позвоночник выгнуться дугой.
Контроль лопнул. Спазм вырвался из него пульсирующим потоком прямо в её сжатое горло. Аня закашлялась, её тело дернулось в судороге, но она не отпрянула. Она старалась проглотить, глотая судорожно и торопливо, но поток был обильным и неожиданным. Она не успела. Белая струйка вырвалась из уголка её сжатых губ, растеклась по подбородку и капнула вниз — на скромное хлопковое платьеце, оставив мутное пятно на тонкой ткани чуть ниже ключицы. Она замерла на коленях, тяжело дыша через рот, её лицо и шея были испачканы — смесью его семени, её слюны и слез. Её глаза, огромные и растерянные, смотрели на него снизу вверх, полные немого вопроса: Я не угодила? Я испортила всё?
Виктор отшатнулся, опершись о край стола. Шок парализовал его. Он видел её испуганный взгляд, её перемазанное лицо, пятно на платье — доказательство его потери контроля и её абсолютной самоотдачи. Волна первобытного восторга от обладания смешалась с леденящим ужасом от того, что он только что сделал. Он никогда не был груб, всегда стремился к взаимности, к ласке. А эта девушка... она требовала использования как доказательства своей нужности. "Боже... Аня..." — его голос был хриплым. Он увидел, как она вздрогнула от его тона, ожидая гнева или отвращения. Вместо этого он опустился перед ней на колени, на холодный линолеум. Его руки, дрожащие, коснулись её лица. "Ты... ты в порядке?" — прошептал он, пытаясь стереть пальцем липкую полосу с её подбородка. Она кивнула быстро-быстро, её губы дрожали. "Да... Витя... Прости... Я не удержала..."
"Не извиняйся, " — резко сказал он, охваченный внезапной нежностью и ответственностью. Он видел пятно на её платье — единственной, видимо, одежде. "Дай... дай снять это. Постираю." Его пальцы нашли тонкие бретельки на её плечах. Она замерла, не сопротивляясь, лишь её дыхание участилось. Он осторожно стянул платье вниз, обнажая её тело. Худоба была почти болезненной. Рёбра выпирали под тонкой кожей, как прутья клетки. Ключицы были острыми мостами. Грудь маленькая, девичья. Бёдра узкие, без намёка на округлость, талия впалая. Синеватые прожилки сосудов просвечивали на внутренней стороне бёдер. Она сидела перед ним на коленях, съёжившись, стараясь прикрыться руками, но не смея ослушаться. Её кожа была холодной на ощупь, покрытая мурашками от напряжения и прохлады кухни. Виктор смотрел на это хрупкое, измождённое тело, испачканное его семенем и слезами, и впервые почувствовал не похоть, а щемящую жалость и вину. Он быстро отвернулся, бросил платье в барабан стиральной машинки и включил её. Гул заполнил кухню. Он достал свой старый халат из шкафа — тёплый, мягкий. "Надень, " — протянул он ей.
Она посмотрела на халат, потом на него. Её глаза, огромные и влажные, загорелись странным огнём надежды и страха. Она
Полнолуние. Часть седьмая.