Доктор Волков поправлял очки, когда лифт поднимался на седьмой этаж. Его новый белый халат пахло аптекой и свежим крахмалом. Он вспомнил смех однокурсников вчера в баре — "Волчище, ты же в онкологию? Там только трупы да слёзы!" — и сжал папку с историей болезни. Ладони вспотели.
Палата 712 встретила его тишиной, нарушаемой лишь мерным писком мониторов. На кровати лежала женщина с короткими светлыми волосами. Глаза — тёмные, внимательные — изучали его без улыбки. "Вы новенький?" — голос хриплый, но чёткий. Кирилл кивнул, подходя ближе. "Кирилл Волков. Ваш лечащий теперь я".
Ее худая рука вздрогнула — кожа прозрачная, с синевой вен. "Виктория". Пальцы холодные, как мрамор. Кирилл заметил морщинки у глаз, когда она наконец улыбнулась: "Жаль, что в мои двадцать таких симпатичных врачей не было". Он покраснел, отводя взгляд к графику обезболивания. "Как... сегодня самочувствие?"
"Как всегда". Вика указала на стул. "Садитесь. Расскажите о себе". За окном дождь стучал по карнизу.
Кирилл неуклюже опустился на пластиковый сиденье. "Что именно?" Он перебирал края халата. "Родился в Твери, мама — библиотекарь, папа —..." Он запнулся. "Папа ушёл, когда мне было десять". Вика кивнула, не сводя с него тёмных глаз. "А вы?"
"Я? Дочь геолога и учительницы музыки". Её пальцы скользнули по шершавому одеялу. "Два брака. Первый — алкоголик, второй — изменял с секретаршами". Горькая усмешка. "Вот и всё наследство". Она вдруг закашлялась — сухо, надрывно. Кирилл вскочил, подавая стакан, но она отмахнулась. "Не надо. Привыкла".
Он заметил фотографию на тумбочке: Девушка лет двадцати, в джинсах и кожаной куртке, верхом на мотоцикле. "Это вы?" Вика проследила за его взглядом. "Нет. Моя дочь. Она в Берлине". Пауза тянулась дольше, чем нужно. "Не приезжает". Кирилл почувствовал ком в горле — не жалость, а ясное понимание этой пустоты у изголовья кровати. "Расскажите о ней?" Вика закрыла глаза: "Анфиса. Учится на архитектора. Последний раз звонила... три недели назад". Её пальцы сжали край простыни. "Боится. Я её не виню".
Кирилл неожиданно для себя коснулся её запястья — лёгкое касание поверх тонкой кожи. "А я вот боюсь пауков". Вика открыла глаза, удивлённая. "Серьёзно?" Он кивнул, улыбаясь смущённо: "В общежитии однажды один заполз под подушку. Кричал как первоклассница". Её смех — хриплый, настоящий — заполнил палату.
"В моё время мужики боялись показаться слабыми", заметила Вика, изучая его лицо. "Толкались в пивных, матерились как сапожники... а ты вежливый. Учтивый". Её пальцы невольно сжали его ладонь — холодное касание против его тепла. "Странно. Такое редко встретишь". Кирилл почувствовал жар в щеках. "Мама воспитывала. Говорила, грубость — удел трусов".
Она откинулась на подушку, дыхание чуть учащённое от смеха. "Сорок шесть лет прожила... и первый раз вижу онколога, который краснеет от комплимента". Её взгляд скользнул по его халату, застегнутому на все пуговицы. "Или ты просто боишься меня? Умирающей?" Вопрос повис в воздухе, острый как скальпель. Кирилл замер. Страх? Нет. Что-то иное — щемящее, почти виноватое. "Нет", прошептал он. "Боюсь... не успеть что-то понять". Его рука осталась поверх её ладони — молчаливая связь поверх белого хлопка и синтетического одеяла.
Вика повернула голову к окну. Дождь усиливался, стуча по стеклу тяжёлыми каплями. "Знаешь, что самое страшное?" Она не ждала ответа. "Не боль. Даже не сама смерть. А то, что ты вдруг осознаёшь — все твои "нет", все отказы... они навсегда. Нельзя вернуть время и сказать "да". Нельзя позвонить дочери первой". Голос её дрогнул. "Нельзя... позволить себе слабость тогда, когда хотелось". Кирилл увидел блеск в её глазах — не слёзы, а что-то глубже. Отражение дождя? Или того самого
Банальная неопытность