изнутри. Вину за то, что он — целый, молодой — стоит здесь, у края её пропасти, не в силах ничего сделать, кроме как быть рядом. Вину за те ночи, за ту страсть, за то, что позволил себе переступить черту. "Пользуясь положением?" — шептал он в тишине палаты, глядя на её неподвижное лицо. Ответа не было. Только писк монитора, отсчитывающего последние удары её сердца.
Прошёл месяц. Точнее, тридцать один день. Утро было серым, дождливым. Кирилл вошёл в палату 712 как обычно, с градусником. Она лежала на спине, лицом повернуто к окну. Казалось, спит. Он знал — не спит. Просто сил нет открыть глаза. Дыхание — мелкое, поверхностное, как у птички, попавшей в масло. Шипело на вдохе. Он сел на стул, взял её руку. Холодная. Сухая. Без ответного сжатия. Только тонкие кости под кожей, похожей на папиросную бумагу.
"Вик, " прошептал он. Ничего. Только свист в груди.
Кирилл замер. Рука в его руке была холодной и неестественно тяжелой. Он поднял глаза к монитору — прямая зеленая линия пересекала экран. Тихо. Без сигнала тревоги. Она ушла во сне, пока он шел по коридору с термометром. Ему повезло? Нет. Ему не повезло быть здесь сейчас, видеть эту пустоту там, где час назад еще теплилось дыхание. Он нажал кнопку вызова медсестры, пальцы дрожали. "Палата 712. Констатация." Голос чужим эхом отдался в трубке. Он не отпускал ее руку, пока не пришли. Пока не накрыли простыней. Пока не унесли на каталке с глухим стуком колес.
***
Дождь моросил над кладбищем, превращая землю в серую жижу. Народу почти не было — пара старушек из соседних палат, молчаливый санитар из хосписа. И Анфиса. Стояла чуть поодаль, в черном пальто, слишком большом для ее хрупких плеч. Лицо скрыто под зонтом, но Кирилл узнал ее сразу — те же темные, бездонные глаза матери. Гроб опускали в яму на мокрых веревках, скрипящих под тяжестью. Земля глухо шлепнулась на крышку. Первая горсть. Потом вторая.
"Она писала мне, " сказала Анфиса вдруг, не глядя на него. Голос сорвался. "В последние недели. Рассказывала... о тебе." Кирилл сжал кулаки в карманах пальто. Холодный металл ключей впился в ладонь. "Говорила... что ты дал ей ветер. Кофе. Дерево." Девушка повернулась к нему. Слезы смешивались с дождем на щеках. "А я... я не смогла даже войти в палату. Струсила. Боялась этой... пустоты." Она сделала шаг, протянула руку — тонкую, как у Вики. Коснулась его запястья поверх мокрой ткани. Холодные пальцы. "А ты... ты был с ней. До конца." Ее голос дрогнул, стал тише шелеста мокрых листьев под ногами могильщиков. "Спасибо." Кирилл не смог ответить. Ком в горле. Он кивнул, глядя на гроб, уже наполовину скрытый сырой землей. По его щеке скатилась слеза — горячая, вопреки холоду, соленая. Не от дождя. От того, что она ушла тихо. Без него. А он... он остался. С ветром. С кофе. С деревом. И с этой девушкой, держащей его за руку у ямы, где лежала ее мать. Его Вика.
Настя и её семья