его дрожь, его вопрос — немой, но кричащий в каждом мускуле. Она поняла. Не отпуская взгляда, она притянула его крепче к себе, обвила ногами его поясницу так, что пятки упёрлись в спину, и прижала его животом к своему, не давая ему выйти. "Внутрь, " прошептала она хрипло, губами к его уху. "Хочу всё." Его стон слился с её вздохом облегчения, когда он кончил долгой, горячей пульсацией глубоко внутри неё, наполняя её тем самым теплом жизни.
Он стоял, тяжело дыша, всё ещё прижимая её к дубу. Вика чувствовала его член, медленно смягчающийся внутри неё, и его сперму, вытекающую тёплой струйкой по её внутренней стороне бедра под юбкой. Она не спешила отпускать его шею. Кирилл осторожно опустил её на землю, его руки дрожали, когда он помогал ей спустить юбку, поправить бельё, застегнуть куртку. Его пальцы коснулись её щеки — нежно, почти благоговейно. "Спасибо, " прошептала Вика, целуя его ладонь. Её голос был хриплым от страсти и холода. "За всё. За кофе. За ветер. За... это." Кирилл лишь кивнул, не находя слов. Он был нежен и обходителен, как всегда: поправил ей съехавшую шапку, подал руку на скользкой тропинке, снял с её плеча упавший лист. Его вежливость сейчас казалась нелепой после дикой близости под деревом, но Вике это было до слёз дорого.
Они вернулись через чёрный ход у мусоропровода, пахнущий затхлостью и дезинфекцией. Писк мониторов в палате 712 встретил их как упрёк. Кирилл помог Вике снять куртку, его пальцы задержались на её тонких плечах. "До завтра?" спросил он тихо. Она кивнула, глядя на фотографию дочери. "До завтра". С этого дня их прогулки стали ритуалом. После обхода он появлялся с шапкой и курткой. Они шли в парк, к реке, в ту же "Шоколатуру" — и каждый раз их путь заканчивался в укромном уголке сквера, под старыми липами или в тени гаража. Секс был таким же отчаянным, как в первую ночь: у стены трансформаторной будки, на холодной скамейке под плащом, стоя в подъезде заброшенного дома. Вика цеплялась за него, требуя больше, глубже, чувствуя его внутри себя как последнюю вспышку солнца перед вечной ночью.
Однажды после смены Кирилл пришёл с двумя бумажными стаканами. "Чай с имбирём", — улыбнулся он, помогая ей надеть свитер. Вика потянула его за рукав халата. "Не сегодня". Она провела ладонью по его щеке. "Останься. Просто... побудь". Они сидели на пластиковом стуле вдвоём, её голова на его плече. Она рассказывала об Алтае — как пахнет полынь после дождя, как кричат орлы над ущельем. Кирилл слушал, обняв её за талию, чувствуя под пальцами рёбра, выступающие резче с каждой неделей. "Ты молодой", — вдруг прошептала она, не глядя на него. "Вся жизнь впереди. А я..." Она замолчала, сжимая край его халата. "Я тебя гублю". Кирилл прижал её ближе. "Не говори глупостей". Но в его глазах мелькнуло то самое щемящее чувство — вина? Страх? Или просто боль от неизбежного?
Ночные побеги продолжались. Вика смеялась громче, целовала жадно, но после — в палате, одна — плакала беззвучно, глядя в потолок. Она видела, как Кирилл тускнеет: тени под глазами, дрожь в руках от недосыпа. Однажды он уснул на стуле, пока она смотрела сериал. Вика разбудила его ласково: "Иди домой, Волчище". Он ушёл, пошатываясь. А она взяла планшет и написала дочери в Берлин первое за год сообщение: "Прости. Люблю". Ответа не пришло. Утром Кирилл явился с синими кругами под глазами и веточкой вербы в руке. "Уже цветёт", — пробормотал он, ставя её в бутылку.
Обожающая подчиняться