молодой парень просто забыл, где находится, и его мозг решил, что он действительно занимается приятным времяпровождением.
— Я всех подвел, — сказал Эван, шмыгая носом и краснея от грусти. Белки его глаз сжались, а голое тело стало гулко дрожать, словно от холода.
– Пфф, да кого там. Наоборот, мои колени хоть отдохнут. Нет, мне, конечно, твой пенис нравится, но просто я сама уже старенькая, — сказала, вызывая улыбку у парня.
– Я просто... Не знаю... Ну... Как-то...
— Тише-тише, солнышко, — сказала Каталина Эвану, прижимая его лицо прямо к сладким вишенкам своих сосков на чудесной, облитой персиковым соком груди. — Тише... Все хорошо, — сказала по-испански женщина.
— --
— Эван, постой! — её голос догнал его уже на парковке.
Он обернулся. Она стояла, закутавшись в просторный бежевый кардиган, её чёрные волосы сливались с наступающими сумерками. Вся её огненная мощь была теперь приглушена, как угли после пожара. Он, в своей чёрной толстовке и кепке, смотрел на неё, всё ещё чувствуя себя тем голым, дрожащим мальчиком из павильона.
— Ты сегодня был прекрасен, — сказала Каталина, подходя так близко, что он снова уловил её терпкий, тёплый аромат, смешанный теперь с запахом ночного города. — Не смотри так испуганно. Я не кусаюсь. Ты профессионал, Эван. Настоящий. Чистый, аккуратный... и чертовски чувственный.
Он потупил взгляд, переминаясь с ноги на ногу.
— Сегодня ты был как тот зайка, которого так и хотелось обогреть и приласкать, — её голос стал тише, почти шёпотом.
Эван покраснел, но набрался смелости. Это нужно было сказать. Только сейчас, когда они были одеты, когда камеры были выключены, а вокруг них был только шум машин и неоновая вывеска торгового центра.
— Это всё из-за тебя, Каталина, — выдохнул он. — Я не выдержал. Твоего... жара. Ты была слишком горячей. Слишком реальной. Я забыл, где нахожусь.
Каталина засмеялась. Её смех был грациозным, глубоким и немного хриплым, как шорох шёлка. Она положила ладонь ему на щёку. Её прикосновение обжигало, даже через кардиган и толстовку.
— Глупый мальчик, — прошептала она, и её карие глаза, в которых догорали отсветы неона, смотрели на него с бездонной нежностью. — Такой чувственный парень... и такой растерянный.
Потом она отступила на шаг, и её взгляд стал серьёзным.
— Знаешь, — начала она, доставая из кармана пачку сигарет, но не закуривая, — через дорогу есть одно место. Там отвратительный кофе. Пахнет жжёными зёрнами и одиночеством. Но он горячий. Пойдёшь?
Он смотрел на неё, на эту женщину-загадку, которая только что была пылающей Венерой, а теперь предлагала ему кофе в забегаловке. И в этом предложении, в этом простом жесте, был ответ на всё, что бушевало в нём сегодня. Ответ на его боль, его стыд, его внезапно вспыхнувшее чувство.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Она улыбнулась, развернулась и пошла вперёд, не оглядываясь, зная, что он последует за ней. В такт её шагам по асфальту замигал неоновый знак кафе через дорогу, сломанный и мигающий, словно сердце, которое только что научилось биться заново.
Она привела его не в кафе, а к себе. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. В прихожей пахло ее духами — ванилью и древесиной.
И вот, в центре ее гостиной, в мягком свете торшера, они стояли друг напротив друга. Начался другой монтаж — не тот, что склеивает куски плоти в продукт, а тот, что собирает воедино разрозненные части души.
— Дай я, — тихо сказал Эван.
Его пальцы, которые всего пару часов назад были лишь инструментом для шлепков по ягодицам по сценарию, нашли маленькую пуговицу на вороте ее платья. Он расстегивал их
Сестра-наставница