Это стало полной неожиданностью. На работе, вручая толстый конверт с пожелтевшими от времени бумагами, начальник многозначительно хлопнул меня по плечу: «Оздоровись, коллега! Тебе положено». В конверте лежала путевка в санаторий «Волна» на черноморском побережье.
Ну что сказать? Халява не бывает абсолютно хорошей. На дворе стоял ноябрь. Хмурое, низкое небо над городом нависало, как мокрая вата, а мне предстояло ехать «греться на море». Угораздило же меня... Какой может быть отдых, когда за окном поезда проплывали голые, промерзшие поля, а в голове неотвязно вертелась мысль: «Ноябрь... Ну какое там море?»
Санаторий «Волна» оказался в высшей степени посредственным. Многоэтажная коробка цвета выцветшей охры, с облупленным фасадом и вестибюлем, пропахшим нафталином и тушеной капустой. Лифт скрипел так, будто его душили за горло, а в номере, несмотря на обещанный «евроремонт», от стружки паркета исходил легкий запах сырости.
Но главное — это был контингент. Сплошь пенсионеры да инвалиды. Казалось, я попал в заповедник размеренной, почти остановившейся жизни. С утра до вечера коридоры и территории санатория неторопливо бороздили коляски и шагали, опираясь на палочки, седые старушки в пуховых платках. Они обсуждали давление, процедуры и достоинства столовской манной каши. Я чувствовал себя белой вороной, затерявшимся космонавтом в этом царстве тихого покоя и артрозов.
Первые два дня я провел, уставившись в экран ноутбука в своем номере, изредка выбираясь на балкон, чтобы с тоской посмотреть на свинцовое море. Оно шумело и било тяжелыми валами о бетонный волнорез, а холодный ветер срывал с него соленую водяную пыль. Не отдых, а наказание какое-то.
Все изменилось на третий день.
Прогуливаясь по пустынной набережной, я любовался – или пытался любоваться – холодным морем. Оно было иным, не курортно-открыточным, а суровым и по-осеннему величественным. Свинцовые волны с глухим рокотом накатывали на гальку, а ветер, резкий и соленый, гулял по промозглому бетону, не встречая на своем пути ни души. Изредка мне попадались редкие прохожие – такие же одинокие фигуры, кутающиеся в пальто, спешащие в неизвестность.
Одно было хорошо: лавочки всегда имели свободное место. Я выбрал одну, самую крайнюю, на самом обрыве, и опустился на холодное дерево. Можно было сесть, закурив, и просто смотреть вдаль, туда, где небо сливалось с водой в сплошную серую хмарь. Меня всегда завораживало это бесконечное, монотонное движение – бег волн, сменяющих друг друга. Оно вводило в странный транс, отключая суетные мысли, растворяя «я» в этом равнодушном и вечном гуле. Сознание пустело, оставалось лишь первобытное созерцание.
И вот так я сидел, наверное, уже полчаса, почти окоченев от холода, но не в силах пошевелиться. Солнце, бледное и безжизненное, клонилось к горизонту, окрашивая свинцовую гладь жидким матовым золотом. Вдруг этот гипнотический сон нарушил голос – мягкий, но четкий, прозвучавший прямо над моим плечом:
– Молодой человек, можно составить вам компанию? Или вы так проникновенно беседуете с морем, что посторонние неуместны?
– Отчего же, присаживайтесь, – прозвучало почти само собой, и я сам удивился собственной любезности, этой спонтанной, легкой готовности к общению. Абсолютно не свойственно мне, закоренелому городскому отшельнику, чья обычная реакция на вторжение в личное пространство – напряженная вежливость или откровенное раздражение. Видимо, этот странный «отдых» все же начал потихоньку делать свое дело, растворяя накопленные стрессы и тревоги в монотонном, убаюкивающем шелесте накатывающих волн.
Незнакомец, легко двинувшись, занял место на скамье, сохраняя тактичную дистанцию. Он не смотрел на меня, его взгляд, как и мой до этого, был устремлен в бесконечную серую даль.
–Красиво, да? – начал он как бы невзначай, и в его голосе не было ни вопросительной интонации, ни ожидания ответа. Скорее, это было тихое, констатирующее
Отправить сына к папочке