за спиной, запах старой бумаги и легкий аромат одеколона Саймона — било по нервам с невероятной силой.
— Ты в порядке? — Саймон наклонился к ней, его шепот прозвучал прямо у ее уха, и по ее спине пробежала дрожь. — Похмелье? Или уже влюбилась в нового лектора?
Обычная их шутка сегодня прозвучала как что-то большее. Она повернула голову и встретилась с его взглядом. И вдруг с абсолютной, животной ясностью осознала, как хочет почувствовать его губы на своих. Чтобы его большие, сильные руки обняли ее, прижали к этой твердой мускулистой груди.
Мысль была настолько неожиданной и интенсивной, что она резко отвела взгляд, чувствуя, как горит все ее лицо.
— Да нет, просто... голова немного кружится, — прошептала она, сжимая руки на коленях, чтобы они не дрожали.
Она сидела неподвижно до конца пары, уставившись в конспект, где вместо слов возникали смутные, стыдные образы. А внутри все нарастал тот странный, влажный жар, настойчивый и требовательный, словно тихий голос какого-то древнего, только что проснувшегося инстинкта. Она с ужасом и любопытством думала о том, что ей предстоит записать в синий блокнот сегодня вечером. «Малейшие изменения в настроении, уровне энергии...» Да, изменения были. И они были далеки от чего-либо, связанного с головной болью.
***
Спустя два часа Джейн сидела в самом дальнем углу университетской библиотеки, в зале редких книг, куда забредали лишь самые отчаянные затворники. Здесь вековой пылью, переплетенной кожей и тишиной, густой, как мед. Но сегодня даже эта тишина не могла заглушить гул в ее крови.
Странное возбуждение, которое сначала было лишь досадным фоном, теперь достигло невероятной, мучительной высоты. Оно пульсировало в ней низким, настойчивым гулом, превратив ее тело в один сплошной оголенный нерв. Пройти от философского сектора сюда, к этим стеллажам с забытыми фолиантами, было пыткой. Каждый шаг отзывался трением джинсовой ткани о воспаленную, невыносимо чувствительную кожу на внутренней стороне бедер. Соски горели, набухшие и твердые, как горошины, любое движение майки причиняло одновременно боль и странное, щемящее удовольствие.
Она сидела, сгорбившись над столом, заваленным книгами. Перед глазами плыл туман. Мир сузился до пульсации между ног — влажной, горячей, требовательной. Там текло без перерыва, смущая ее масштабами. Стыд смешивался с животным, всепоглощающим желанием. Ей было плевать на последствия, на приличия, на все. Мозг отказывался работать, выдав единственную, кристально ясную команду: кончить. Сейчас. Немедленно.
Сердце бешено колотилось, заливая уши оглушительным стуком. Она огляделась — ни души. Только ряды бесконечных стеллажей и портреты старых профессоров, сурово взиравшие на нее со стен. Ее дыхание стало прерывистым, свистящим.
Это было безумием. Чистейшим безумием.
И все же ее рука, будто сама по себе, опустилась под стол. Дрожащими пальцами она расстегнула пуговицу на джинсах, потом молнию. Глоток прохладного воздуха на влажную кожу заставил ее вздрогнуть. Она засунула руку внутрь, под тонкий хлопок трусиков, уже промокших насквозь.
Прикосновение собственных пальцев к вздувшемуся, невероятно чувствительному бугорку было подобно электрическому разряду. Она чуть не вскрикнула, закусив губу до боли. Глаза закатились. Ей не нужны были ласки, нежность, томление. Ей нужен был щедрый, стремительный финал. Сейчас.
Она прикрылась развернутой книгой — каким-то томом по средневековой архитектуре — и, уткнувшись в него взглядом, в котором не было ни капли осмысления, начала быстро, отчаянно тереть подушечками пальцев свою распухшую, пульсирующую плоть. Каждое движение отзывалось горячей волной в низу живота, заставляя ее бедра непроизвольно сжиматься. Она сжала веки, пытаясь загнать назад стоны, подступавшие к горлу. В ушах звенело. Она была вся — одно сплошное, жадное желание.
Пальцы скользили легко, обильно смазанные ее же соками. Она ускорила ритм, дыша коротко и прерывисто, как загнанное
Неожиданное свидание