холодным, пугающе реалистичным и огромным. Длина, толщина — все казалось чрезмерным, почти невозможным. Но именно это «невозможное» теперь манило ее, обещая ту самую грубую, безжалостную заполненность, которой она так отчаянно жаждала.
Опустившись на колени на прохладный линолеум, она прикрепила основание игрушки к полу с помощью присосок. Звук, с которым она прилипла, был окончательным и бесповоротным, словно щелчок затвора. Она смотрела на этот темный, торчащий вверх фаллос, и по ее спине бежали мурашки от страха и предвкушения.
Медленно, преодолевая последние остатки стыда, она перешагнула через него, опускаясь сверху. Упругий и холодный кончик коснулся ее входа, и она замерла, чувствуя, как все ее внутренности сжимаются в спазме ожидания. Потом, с глубоким, сдавленным стоном, она начала опускаться ниже.
Было больно. Невыносимо тесно. Он заполнял ее всю, до самой матки, растягивая, разрывая изнутри. Слезы выступили на глазах. Но вместе с болью пришло и дикое, первобытное облегчение. Та самая заполненность. Та самая грубость, которой она жаждала.
Опираясь руками о пол, она начала двигаться. Сначала медленно, неуверенно, привыкая к этому чудовищному размеру. Потом быстрее, отчаяннее, уже не думая ни о чем. Стук ее бедер о пластиковое основание, ее собственные хриплые, прерывистые стоны, влажные хлюпающие звуки — все это слилось в одну симфонию животного экстаза. Она скакала на этом черном фаллосе, как одержимая, закатив глаза, слетая с катушек, теряя последние крупицы контроля. Ее пальцы впились в ее же грудь, сжимая, щипля воспаленные соски, усиливая и без того запредельное ощущение.
Она была вещью. Используемой, трахаемой, лишенной воли. И в этом унижении была ее единственная, извращенная свобода.
***
Она не помнила, как уснула. Сознание отключилось где-то на полу, после нескольких часов изнурительного, почти животного самоудовлетворения, прерывавшегося лишь на короткие, тревожные провалы в забытье.
Утро принесло с собой не свежесть, а щемящее, унизительное похмелье стыда. Солнечный свет, льющийся в окно, казался обвинением. Джейн молча, избегая смотреть на то место на полу, где все происходило, убрала дилдо, спрятав его на дно шкафа, как преступник прячет орудие преступления. Прибрала комнату, смыла в душе следы своей ночной одержимости, стараясь стереть их вместе с памятью. Она надела простое хлопковое платье — что-то невинное, детское, пытаясь вернуть себе ощущение нормальности.
Оранжевая баночка лежала на тумбочке, как обвинительный акт. Она с ненавистью посмотрела на нее. Нет. Ни за что. Она не примет сегодня эту отраву. Вместо этого она схватила баночку, сунула ее в сумку и вышла из комнаты, полная решимости положить конец этому кошмару.
Дорога до клиники «ФармаКорп» прошла в одуряющей пустоте. Она репетировала в уме гневную речь, требовала объяснений, угрожала жалобами.
Доктор Мердок принял ее немедленно. Он сидел за своим стальным столом, такой же безупречный и холодный, как и его кабинет.
— Мисс Доу, — произнес он, прежде чем она успела открыть рот. — Вы выглядите взволнованной. Проблемы с дневником наблюдений?
— Я не буду больше принимать эту дрянь! — выпалила она, шлепнув баночкой с таблетками на его стол. — Вы не предупреждали меня... не предупреждали о... — она запнулась, густы покраснели. — О таких «побочных эффектах». Это невыносимо!
Доктор Мердок не моргнул и глазом. Он медленно отодвинул от себя планшет и сложил руки.
— Мисс Доу, вы — взрослая, дееспособная женщина, — его голос был ровным, почти скучающим. — Вы подписали договор, в котором четко прописаны ваши обязательства. Три месяца приема препарата и детального наблюдения. В случае одностороннего расторжения договора, вы обязуетесь возместить компании «ФармаКорп» всю сумму, выплаченную предыдущим испытуемым, а также штраф за срыв исследования. Это составляет двадцать пять тысяч долларов.
Цифра повисла в воздухе, тяжелая и неоспоримая, как
Актерская карьера Николь