она хмыкнула. — Всем жарко. А ты... как на Кристину пялишься — совсем стыд потерял.
У меня ёкнуло сердце.
— Я не...
— Не ври, — она махнула рукой. — Я видела. Утром, когда барана таскал, глаз оторвать не мог.
Я почувствовал, как заливает краской лицо.
— Мам, ну она же... красивая. Это же нормально заметить?
Мать нахмурилась, посмотрела на меня долго, потом отмахнулась.
— Красивая, красивая... Ты лучше на девочек своего возраста смотри. А то Гена узнает, что ты на его жену пялишься — башку оторвёт.
Она вернулась в дом, а я остался стоять с валиком, чувствуя, как колотится сердце.
Она заметила.
Ближе к вечеру со стороны участка Кристины послышался шум — громкий, радостный. Я обернулся и увидел внедорожник, въезжающий во двор. Дядя Гена, Витя, Вадим — вернулись с рыбалки.
Гена вылез из машины первым, распахнул дверь багажника:
— Крис! Иди глянь, какого карпа Вадька вытащил!
Кристина вышла на крыльцо — в лёгком платье, волосы распущены, босиком. Я смотрел, как она движется: открывает калитку, идёт к машине. Каждое её движение было завершённым, осмысленным — не так, как двигаются девчонки моего возраста, суетливо, угловато. Она не просто старше их. Она просто другая. Из другого мира, где каждый жест — законченное произведение. Как будто она не просто закидывает волосы за ухо — она завершает какое-то невидимое действие, понятное только ей.
Космическая.
Вадим вытащил из багажника карпа — огромного, килограмм на десять.
— Мам, гляди! Красавец!
Кристина улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз.
— Молодцы, мальчики. Ужин будет шикарный.
Гена обнял её за талию, притянул к себе. Она не отстранилась, но и не прижалась. Стояла, как статуя.
— Соскучилась? — спросил он.
— Конечно, — ответила она ровно.
Её сын, Витя, прошёл мимо меня с сумкой, усталый, кивнул:
— Дим, как дела?
— Да вот, кончаю уже, — я кивнул на забор.
Он заржал:
— Не обкончайся, братишка! Ахаха!
Хлопнул меня по плечу и скрылся в доме.
Я вернулся к работе, краска уже мутила моё сознание, валик гулял. Я видел их краешком глаза: Гена что-то рассказывал, жестикулировал, смеялся. Кристина стояла рядом, кивала, но в её лице было что-то холодное, закрытое.
Вечером, когда уже стемнело, я вышел выносить мусор. Проходя мимо участка Кристины, услышал голоса — тихие, но напряжённые. Я замер у забора.
— Я же сказал, что это ничего не значило, — голос Гены, глухой, виноватый.
— Ничего не значило, — повторила Кристина, и в её голосе был яд. — Ей было сколько? Двадцать пять? Тридцать?
— Крис, прошу...
— Ты думал, я не узнаю? — она говорила тихо, но каждое слово било, как пощёчина. — Ты думал, я дура?
Пауза. Потом звук — приглушённый, влажный. Я понял: он пытается её поцеловать, коснуться. Она не отталкивает, но и не отвечает.
— Дай мне... дай мне всё исправить, — прошептал он. Грузное тело опускалось.
Тишина. Потом шорох ткани. Я понял, что происходит, и замер, не в силах уйти. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.
Прошло минуты две — может, три. Тяжёлое дыхание Гены, её молчание. Потом её голос — холодный, почти равнодушный:
— Хватит. Не умеешь — не мучайся.
— Крис...
— Иди в дом, — сказала она твёрдо. — Я посижу ещё.
Шаги. Дверь хлопнула. Я отпрянул от забора, чувствуя, как колотится сердце. Я услышал то, чего не должен был слышать. Но теперь я знал.
Гена изменил ей. С кем-то моложе. Пытается загладить вину. Но она не простила. И он не может дать ей то, что она хочет.
А я могу?
Через полчаса в дверь постучали. Мать открыла — на пороге стояла Кристина, в том же лёгком платье, босиком, с пустыми руками.
Ах, что же ты наделал, Петька!