Через полчаса он, умывшись и переодевшись, еле волоча ноги, вернулся в дом. За столом на кухне сидели мама и Кристина. Кристина — в сиреневом халате, с уложенными волосами, сияющей кожей — невозмутимо потягивала красное вино. От той богини из бани не осталось следа. Только ухоженная, спокойная соседка.
— Ну что, Димочка, передал всё тёте Кристине? — весело спросила мать. Дима почему то сразу понял, что тётя Кристина рассказала ей какую то иную версию произошедшего.
— Да, — голос прозвучал сипло.
— Молодец, — Кристина подняла на него взгляд. Глаза тёмные, бездонные, с едва уловимой насмешкой. — Очень... старательный у тебя сынок, Люда. Прямо золотые руки.
Она сделала глоток вина. Взгляд скользнул по Диме, фиксируя его смущение, внутреннюю дрожь.
— А чего ты такой тихий? — подтрунила мать. — Вино, что ли, в голову ударило?
— Наверное, — хрипло ответил он.
Кристина мягко улыбнулась, поднимая бокал:
— За трудолюбивых мужчин!
В её тоне слышался двойной смысл, понятный только двоим.
Дима взял свой бокал дрожащей рукой. Он пересёк черту. Обратной дороги не было. И глядя на её спокойное, прекрасное лицо, он понимал — готов на всё, чтобы снова оказаться у её ног.
Это была не любовь.
Это была зависимость.
И тётя Кристина только что дала ему первую, самую сладкую дозу.
2
Я проснулся от жары. Не от света, не от птиц — от того, что воздух стал плотным, как расплавленный свинец, и дышать им было всё равно что глотать огонь. Этим летом пламя находило тебя везде: в доме, на улице, даже в тени — оно просачивалось сквозь стены, сквозь кожу, сквозь мысли. Я вытащил себя из постели, плеснул водой в лицо и пошёл к забору, пока мать не начала пилить.
Валик в руке двигался сам по себе, краска ложилась неровно — я не видел досок. Я видел вчерашний вечер: предбанник, её глаза, её голос — "достаточно" — и это слово теперь звучало в ушах, как приговор и обещание одновременно.
Грохот мотора вырвал меня из транса. Я обернулся и увидел старую "Газель", притормозившую у калитки Кристины. Из кабины вылез дядька лет пятидесяти, в засаленной майке, с лицом, обветренным до красноты. Местный. Торгует мясом.
— Кристин Михална! Баранину привёз!
Она вышла из дома, и я забыл, как дышать.
Короткие шортики — настолько короткие, что я не понимал, как она вообще решилась их надеть. Сверху — обтягивающий спортивный топ, влажный от пота. Волосы собраны в высокий хвост, шея открыта, кожа блестит. Она явно только что закончила зарядку — я видел, как она каждое утро делает её на своём участке, и каждый раз старался не пялиться.
Сегодня я пялился.
Доставщик вытащил из кузова тушу барана, завёрнутую в полиэтилен, и поставил на землю у калитки.
— Занести, Кристин Михална?
Она улыбнулась — той улыбкой, которая ничего не обещала, но заставляла мужиков заикаться.
— Спасибо, Володь, сама справлюсь.
Он замялся, взгляд его скользнул по её ногам, задержался на бёдрах.
— Да вы чего... Такая туша... Вам же тяжело...
— Справлюсь, — повторила она, и в её голосе была такая спокойная уверенность, что стало ясно: разговор окончен.
Доставщик потоптался, потом выдавил, краснея:
— Ну... вы это... красивая больно сегодня.
Он сам смутился от своих слов, как школьник, признавшийся в любви. И я почувствовал, как что-то сжалось у меня в груди. Ревность? Я ревную к этому потному мужику? К его жалкому комплименту?
Идиот.
Кристина рассмеялась — легко, без издёвки.
— Спасибо, Володь. Езжай, клиенты ждут.
Он кивнул и укатил. Она осталась стоять у калитки, глядя на тушу. Потом наклонилась, обхватила её руками и попыталась поднять. Лицо напряглось, спина выгнулась, бёдра
Ночной позор