— Я на минутку. Ты обещала дать пару банок той закуски острой — мы вчера с вином пробовали, мне так понравилось.
— Ой, точно! Дима, сбегай в погреб, принеси трёхлитровую и двухлитровую с полки слева.
Я встал, пошёл в погреб, взял банки. Руки дрожали. Я вернулся, протянул их Кристине. Она взяла, наши пальцы на секунду соприкоснулись.
— Спасибо, Димочка, — сказала она, и в её голосе было что-то тёплое, почти благодарное.
— Не за что, тётя Кристина.
Она повернулась к двери, потом обернулась:
— Люд, а можно Дима донесёт? А то банки тяжёлые, руки устали за день.
— Конечно, — мать кивнула. — Дим, сходи, помоги тёте.
Я взял банки и пошёл за ней. Мы вышли во двор, прошли через калитку. В её саду было темно — только одинокий фонарь у крыльца бросал тусклый свет.
— Поставь вот тут, на стол, — сказала она, указывая на садовый столик под яблоней.
Я поставил банки. Обернулся.
Она стояла в шаге от меня, смотрела прямо в глаза.
— Ты там за забором притих, как мышка, — сказала она тихо, и в её голосе была насмешка. — Всё слышал?
Я замер.
— Я... случайно...
— Не ври, — она шагнула ближе. — Ты подслушивал. И теперь знаешь.
Я молчал.
— Он изменил мне, — сказала она ровно, как будто говорила о погоде. — С какой-то молодой дурой. Думал, я не узнаю.
Пауза. Она отвернулась, посмотрела на свой дом, где горел свет в окне.
— А теперь пытается загладить вину. Жалко.
Я не знал, что сказать. Слова застряли в горле.
— Я не понимаю, — выдохнул я наконец. — Как можно вам изменить? Вы же... вы самая красивая женщина, которую я знаю. Я... я не понимаю, как можно на вас не смотреть. Как можно думать о ком-то другом.
Она обернулась. Посмотрела на меня долго, изучающе. Потом медленно улыбнулась.
— И ты правда в это веришь, малыш? — прошептала она. Донёсся аромат алкоголя — Или просто говоришь то, что я хочу услышать?
— Правда, — я сглотнул. — Я... клянусь.
Она шагнула ко мне, подняла руку, провела пальцами по моей щеке.
— Такой честный, — прошептала она. — Такой наивный. Такой... мой.
Её рука скользнула по шее, к затылку, притянула меня к себе. Губы коснулись моих — не жадно, не грубо. Нежно. Медленно. Как будто она пробовала меня на вкус.
Потом она отстранилась, посмотрела на дом — свет всё ещё горел.
— Здесь, — прошептала она. — Сейчас.
— Но... они же...
— Не бойся Дима, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёмное, решительное. — Он там, а я здесь и я хочу... Потому что ты мой, мальчик. Только мой.
Тётя Кристина взяла меня за руку и повела в глубь сада, под купол старой вишни, что стояла за уличным душем. И прежде чем я успел что-то понять, её ладонь грубо упёрлась мне в грудь, отбрасывая к чёрному стволу.
— Тихо, — её шёпот обжёг ухо. Ни ласки, ни игры — только холодный, яростный азарт.
Её губы впились в шею, оставляя влажные следы. Язык скользнул по сонной артерии, и пульс забился в унисон.
— Ммм.. уже лучше, — проворковала она, и её пальцы расстегнули пуговицу моих шёрт. — Совсем смирный.
Она почти откусила мочку уха, заставив вздрогнуть, и её рука потянула вниз мои джинсовые шорты. Оскал, а не улыбка, мелькнул на её лице.
Она ведь просто.. Использует и выбросит. И я... я хочу, чтобы это случилось. Господи, я действительно этого хочу. Какой же я ублюдок. Пусть я.. просто орудие. Она делает это, чтобы сделать
В тихом омуте Светлофлотска