тихо призналась сестра, проводя пальцами по тёплому ободу чашки, «Возможно, я перешла черту, давая такой совет. Но голос Светланы тогда звучал... опустошённо. Как будто она совсем перестала быть человеком». И очень тихо добавила «Она назвала это „эволюцией“. Сказала, что мальчику нужно полное, половое воспитание. А кто кроме Светланы, может ему это преподать?..».
Откровение старшей сестры, обрушилось на меня, как физический удар: — это расчётливое руководство от женщины, которая принимала роды в больнице. Усталое пожатие плечами Нади, говорило о многом: «А кто ещё у них был? Мир их отверг. Так они стали всем миром - друг для друга»!
После двадцати "Миша-Таня" всегда кончал в маму Свету, хотя и раньше пробовали иногда. Но семя было скудным, прозрачным и жидким. Ну, им было всё равно. Дело было не в детях, о них никто не помышлял, дело было в дикой, отчаянной жажде, соединить воедино то, что расколол мир, исправить ошибку жестокой природы. Так теперь и живут вместе как пара, но скрывая свою "СВЯЗЬ" ото всех.
Я смотрел на руки сестрёнки – тонкие, изящные, прооперировавшие сотни женщин, которые теперь нервно теребили край салфетки. И в тот момент я понял не столько её рассказ, сколько её собственную, невысказанную трагедию... Всю жизнь она, дарившая жизнь другим, сама была лишена материнства! Всю жизнь она лечила женщин от бесплодия, а сама оставалась такой же бесплодной. Её брак был сухим, лишённым страсти, долгом. И эта история Светланы, извращённая и шокирующая, была для неё не просто медицинским казусом. Это была история о всепоглощающей, жертвенной, пусть и изувеченной, близости. О том, чего у неё самой никогда не было!
Эта история так подействовала на меня, что в очень зрелом возрасте, я уговорил родную сестру, врача гинеколога на инцест... Нет, это случилось не в ту же ночь. Прошли недели. Месяцы. Надя постепенно выходила из траура, но в её глазах поселилась пустота. Я помогал ей с ремонтом, с бумагами, мы часто виделись. И однажды вечером, когда мы разбирали старые книги Андрея Ивановича, наш разговор снова зашёл о близости. О том, как страшно остаться одним, когда тебе за пятьдесят. Как тело, ещё живое, требует ласки, а душа стыдится этого желания. Я сказал: «Надя, а ведь эта твоя Светлана... она не была одинока. В своём грехе, она была счастливее нас с тобой»...
Она посмотрела на меня с удивлением, а потом её взгляд стал тяжёлым, понимающим...
— Ты хочешь сказать, что жалость – это тоже любовь?..
— Я хочу сказать, что мы с тобой: – всё, что у нас осталось. И я не хочу, чтобы ты угасала в одиночестве...
Я подошёл к ней, обнял и она прижалась ко мне, как в детстве, но только теперь это была не детская потребность в защите, а взрослая, отчаянная потребность двух одиноких душ в тепле. Мы боялись самих себя, своих морщин, своего опыта. Но страх одиночества оказался сильнее. Мы молча стояли в её гостиной, обнявшись. Голова Нади лежала у меня на плече, её дыхание было неровным, прерывистым. Я чувствовал её запах: – лекарства, старое мыло и что-то неуловимо-женственное, сладковатое, что всегда было её сутью, даже под белым халатом. Мои руки дрожали, когда я прикоснулся к её волосам, седым у висков, но всё ещё мягким и густым. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, её пальцы вцепились в мою рубашку с такой силой, будто она боялась упасть.
— Брат... - прошептала она, и в этом слове было столько страха и надежды, что у меня сжалось сердце. Я знал, что делаю. Это был не
Когда родители были на даче