встретить взгляд, и шепнул — отчётливо, так, чтобы слышал и Андрей:
— Чья ты, Лена?
Он не дал ей ответить.
Сбросив ленивую размеренность, Виктор вбивался в неё — коротко, резко, яростно, вырывая из её горла рваные, сдавленные стоны.
Мир Андрея схлопнулся до одной точки: пальцы Виктора, впившиеся в светлые волосы Лены. Его собственные ладони сжимали диван, так, что пальцы дрожали, а ногти скребли по кожаной обивке. Он хотел до судороги в челюсти, до темноты перед глазами — сам вцепиться в эти волосы, рвануть её к себе, забрать, хотя бы на одно, украденное мгновение.
Но не смел.
Он чувствовал, что развязка близко. Унижение, ревность, удовольствие, почти невыносимое в своей остроте, и тоска, тяжёлая, всепоглощающая, — всё сплелось в один тугой, раскалённый узел, готовый разорваться изнутри.
Зажмурился. Напрасно. Внутри вспыхивали образы: её запрокинутая голова, полуоткрытые в стоне губы, блеск пота Виктора на её коже, её пальцы, сжимающие его так отчаянно... Он был на грани.
И Виктор это знал...
... и наслаждался.
Он оборвал яростный напор так же резко, как начал, замер, удерживая Лену, и посмотрел прямо на Андрея. В глазах ни крупицы страсти, только холодное любопытство часовщика, наблюдающего за безупречной работой собранного механизма. Он отслеживал всё: как перекашивается лицо Андрея, как пальцы врезаются в обивку, как тело напрягается в последнем, беспомощном сопротивлении.
Он сказал тихо, ласково:
— Давай, Андрей. Я разрешаю. Кончай.
Эти слова прокрутились последним ключом в замке его унижения. Мир Андрея раскололся на осколки. Он кончил с рваным, задушенным стоном, похожим на крик о помощи, чем наслаждения. Тело обмякло, он осел на спинку дивана, будто из него вынули стержень. Тяжёлое, прерывистое дыхание. Глаза он не открыл.
Лена рефлекторно отпрянула и тут же вернулась: его пальцы в волосах дернули её обратно, и хищная маска осыпалась. Она застыла на коленях на ковре между ними; лицо белое, губы припухшие, чуть в крови смешанной с белёсыми разводами, взгляд пустой.
Андрей заставил себя смотреть. Пустой, расфокусированный взгляд прояснился — спектакль не закончился.
Виктор убедился, что встречает его взгляд, и продолжил. Вся прежняя размеренность исчезла; в жестах появилась расчетливая, целенаправленная жестокость. То, что было ритмом, стало непреложным наказанием.
Лена выгнулась и звук сорвался из горла, уже без тени удовольствия. Её пальцы скребли ворс, костяшки побелели, а по щеке скатилась слеза. Андрей смотрел, опустошённый и связанный по рукам и ногам, и понимал: каждый её всхлип, это счёт предъявленный лично ему.
Потом тело, доведённое до края, её предало. Боль, не найдя выхода, свернулась и переродилась в судорожное, стыдно-сладкое наслаждение. Лена обмякла, а затем бёдрами поймала такт. Стоны углубились, потянулись, её скручивало спазмами экстаза на грани боли. Она запрокинула голову, и распахнутый взгляд уткнулся куда-то в сторону Андрея.
На самом пике, когда тело выгнулось в последнем рывке, с губ сорвался задушенный шёпот:
— Андрей...
На миг замерло всё. Даже Виктор.
Андрей услышал и не поверил: то ли последняя насмешка, то ли самый отчаянный подарок в его жизни.
А Виктор... не рассердился. Уголок губ медленно пополз вверх, хищная, чистая радость. Ему досталось то, о чём он только позволял себе мечтать: её непокорность, поданная как трофей.
Он схватил её за бёдра, приподнял и вошёл до основания одним, цельным движением, в котором было и наказание, и награда. Он уже не ломал её, а выжигал в ней свой ни с чем не сравнимый след.
И, сорвав низкий гортанный звук, кончил, замирая на мгновение внутри неё.
А потом он отпустил.
Лена осела на ковёр, обмякшая, дрожащая. Он молча отступил, на ходу приводя в порядок одежду — без единого лишнего движения. Холодный, безошибочный механизм.
Типичная секретарша