Он даже не повернул головы. Поднял руку — палец к губам — глядя только на Андрея.
Тише.
Лена осела обратно, как после удара в солнечное сплетение. Горло жгло, воздух резал. Не участница, а объект. Учебный материал, который препарируют при ней же. Приз, заботливо переложенный из рук в руки.
Виктор смотрел на Андрея. Ждал. На лице застыло отстраненное любопытство хирурга, уверенного в результате.
Андрей сглотнул. Кожа дивана скользкая и уже липкая от пота. Взгляд метался по комнате, цепляясь за блик на стекле, за тень в углу. Только не на Лену. И не на Виктора. От Лены и от её широких от ужаса глаз, от пальцев, вцепившихся в ножку бокала и хотелось зажмуриться.
Он молчал. Тишина спрессовалась, стала до дрожи осязаемой. Виктор не торопил: ждал спокойно, уверенно, как хищник, которому уже не нужно догонять и достаточно просто наблюдать, как добыча сдаётся сама.
И Андрей сломался.
Он заговорил надтреснуто, глядя в дно бокала, считывая оттуда самые грязные, запретные строки:
— Она... не останавливалась, — каждое слово сходило мясом с языка. — Могла кончать раз за разом, пока я уже... не мог. И её крик... Не как в порно-фильмах, а так, как если бы её разрывало изнутри от боли и безумного наслаждения одновременно.
Виктор слушал и изредка кивал. На лице — ни ревности, ни злости. Не интерес собственника, униженного прошлым, а холодное внимание исследователя.
Свободная рука медленно спустилась к паху, он сжал себя через тонкую ткань брюк, не отводя взгляда от лица соперника.
Лена увидела это — и из горла сорвался короткий, рваный звук, почти звериный всхлип. Она вскочила:
— Я не могу... я не буду... — прошептала, пятясь к двери.
— Стой.
Одно слово. Сказанное без нажима. В нём вся его ледяная и абсолютная над ней власть. Воля растворилась солью в неспокойной воде. Тело перестало слушаться. Ноги, уже ведшие к спасению, застыли глыбой.
Дыхание Виктора стало слышным в тишине — глубоким, рваным. Он наконец оторвал взгляд от Андрея и перевел его на Лену.
— Сядь к нему, — приказал он. — На колени.
Лена смотрела на него пустыми, расфокусированными глазами. Ее мозг отказывался обрабатывать приказ.
И она подчинилась. Не потому что хотела. А потому что воли — ее собственной, личной воли — больше не существовало. Тело двигалось само, управляемое его голосом. Она подошла к дивану, где сидел онемевший Андрей, и медленно, с неуклюжей грацией марионетки, опустилась на его колени, не смея поднять глаз.
А Виктор, с тихим скрипом дорогой кожи, чуть развернулся. Как зритель в первом ряду, устраивающийся поудобнее перед началом главного действия. Чтобы лучше видеть.
Андрей почувствовал её легкий, почти птичий вес и мелкую дрожь, пробегающую по телу. Инстинкт дернулся: убрать. Ладони легли на бёдра, чтобы сдвинуть её, но пальцы вместо этого вцепились в мягкую плоть.
— Лена, не надо, прекрати...
Шёлк задрался. И он увидел, что под платьем — ничего.
Взгляд зацепился за белизну кожи, за мягкий изгиб бёдер, за тёмный влажный треугольник в основании живота и за открытый, предательский блеск. Она смотрела прямо, и за пеленой слёз зрачки расползлись сплошной тьмой.
Там не было просьбы. Там был голод.
Он сдался.
Злость, унижение, боль — всё сгорело в одной химической вспышке, оставив только первобытную тоску по ней. Он рванул её ближе и впился в губы — жадно, жестко, как человек, пьющий воду, зная, что она отравлена. Он стонал ей в рот, вдыхал запах, пробовал на вкус солёные слёзы.
Из кресла — сухой, хриплый смешок Виктора, без следа веселья.
жаркий июль (как я стал мужчиной.заключение)