с его ширинкой. Пальцы горячие, торопливые, полоснули по пуговице, зацепили молнию. Андрей на секунду оторвался от её губ, хватая воздух ртом. В глазах потемнело.
— Я скучал... — слова сломаны дыханием. Попытка упаковать годы боли в один шепот.
— Тише.
Голос Виктора плетью щёлкнул в тишине.
Они замерли как по команде и одновременно повернули головы. Виктор сидел так же расслабленно, с бокалом в руке; на лице — та же хищная усмешка.
— Никаких слов, Андрей. Сегодня — без комментариев. Не порть момент. Иначе всё закончится.
Он сделал медленный глоток. Взгляд тяжёлой волной прошёл от Андрея к Лене и обратно, прибил их к месту.
Лена на миг закрыла глаза, выровняла дыхание, кивнула практически незаметно, и сама потянулась к Андрею, кладя ладонь ему на щёку. Она заглушила его шепот поцелуем.
Комнату заняли звуки, вытесняя воздух: тяжёлое, сбитое дыхание; шелест шёлка о джинсы; влажный, приглушённый стон поцелуя. И над всем — низкий, гортанный смех Виктора: ровный, механический рокот, в котором не было жизни.
Он дал этому длиться ровно до той черты, где унижение становится необратимым. Потом его голос рассёк тишину:
— Хватит.
Лена отпрянула от Андрея, как от огня.
— Между ног, — сказал Виктор негромко, почти буднично. — К нему. Работай.
Андрея свело судорогой. Тело рвалось вскочить, ударить; воли не было. Он сидел, вросший в диван, и смотрел, как Лена — его Лена — с мокрыми от слёз ресницами медленно опускается на белый персидский ковёр.
Она не поднимала взгляда. Пальцы, дрожа, нащупали пряжку. Щелчок. Короткий, сухой звук молнии.
Андрей не столько услышал, сколько кожей почувствовал движение у неё за спиной — тень отделилась от кресла. Виктор подошёл бесшумно, встал позади Лены, склонившейся к его паху, положил ладони ей на плечи и властно удержал. Лена вздрогнула, но осталась.
Андрей смотрел поверх её светлой головы и видел... его.
Видел, как Виктор, не глядя на Лену, а прямо ему в глаза, расстёгивает ремень на брюках. И видел его улыбку — не гримасу, а чистое, незамутнённое торжество победителя над поверженным.
И в тот миг, когда Лена, зажмурившись, взяла его в рот, Андрей ощутил, как сзади в неё с глухим, влажным толчком вошёл Виктор.
Лена дёрнулась; ритм сбился; из горла вырвался короткий, приглушённый стон. Виктор положил ладонь ей на затылок, вплёл пальцы в волосы и двинулся, медленно, властно, сводя их троих в один такт.
Мир Андрея качнулся. Удовольствие било остро, нечестно; и при этом его заставляли смотреть, как женщина, которую он любит, принимает другого. Он слышал её сбившееся дыхание, чувствовал, как от чужих толчков дрожит её тело и эта дрожь отзывается в нём.
Это был ад — собранный с ювелирной точностью, выдержанный по паузам и вздохам. И дирижировал им Виктор.
Его смех наконец стих. Виктор держал ритм — не только в движениях, но и в каждом вдохе комнаты. Его напор был редким, глубоким, въедливым; так хозяин проверяет вещь на прочность. Вторая рука легла Лене на затылок, пальцы нырнули в волосы, и каждый её кивок стал подвластным его воле.
И Лена расплавилась.
Стыд не исчез, но сменил температуру: из холодного — в жгучий, ставший пряностью, делающей блюдо невыносимо вкусным. Она оказалась в центре, той самой точкой схождения двух воль: одна униженная, другая торжествующая. И питалась ими обеими. Запретный двойной фокус опьянял сильнее вина. Страх уступил место жадности.
Её движения у бёдер Андрея стали требовательнее, злее. Марионетка исчезла — осталась хищница. Она услышала его сорвавшийся стон, почувствовала, как каменеют мышцы живота, и знание этой власти подстегнуло её ещё сильнее.
Виктор уловил перемену. Пальцы на затылке сжались до боли; он резко потянул голову назад, заставляя её
Сладкие сны. Сон первый