— А теперь, чтобы не пялилась, -сказал он, и его пальцы коснулись моего лица.
Я инстинктивно отпрянул, но сзади кто-то схватил меня за руки. Тёмная ткань натянулась на моих глазах, и мир погрузился в слепую, звенящую темноту. Последнее, что я видел, -это их ухмылки, пляшущие в туманном свете лампочки.
Тёмнота. Абсолютная, давящая. И в ней -только звуки и прикосновения. Грубые, требовательные руки. Десятки рук. Они повсюду. Щиплют соски, которые стали такими чувствительными, что каждая боль отзывается огненной волной в самом низу живота. Шлёпают по ягодицам, и по коже бегут мурашки, смешиваясь с жжением.
«Ты проиграл, а потому будешь теперь делать то, что мы скажем», -чей-то голос в темноте, хриплый и безразличный. Это уже не игра. Это приговор.
Лёгкий петтинг, который сначала казался лишь продолжением унижения, быстро перерос во что-то иное. Чья-то ладонь грубо обхватила мой член, начала водить, слишком быстро, слишком требовательно. Я не хотел, но тело предательски отвечало, и из горла вырвался сдавленный стон. Они услышали его. И это стало сигналом.
— Ага, нравится, шлюха...
Кто-то силой разжал мои челюсти и вытащил трусики изо рта. Но прежде чем я успел вдохнуть полной грудью, на их место тут же наползла другая плоть -твёрдая, солёная, пульсирующая головка члена. Меня использовали для орального секса, глубоко и безжалостно, не давая опомниться, не оставляя выбора. Я давился, слёзы текли из-под повязки, но стоны, которые вырывались у меня, были не только от отчаяния. Было и... удовольствие. Проклятое, всепоглощающее удовольствие от этой полной потери себя.
Потом меня перевернули, грубо нагнули. Холодный воздух коснулся кожи, а затем его сменило жаркое, влажное прикосновение чужого языка там, сзади. Я взвыл, пытаясь вырваться, но меня держали. А потом... потом было проникновение. Медленное, мучительное, разрывающее. Чей-то член, скользкий от слюны, вошёл в меня. Было невыносимо больно. Но с каждым толчком боль отступала, уступая место тому самому, знакомому, стыдному чувству. Они меняли друг друга, не давая передышки. Оральный секс сменялся анальным, и снова оральным. Я лежал, связанный своей беспомощностью и повязкой на глазах, и стонал. Стонал не только от боли, но и от нарастающего, позорного возбуждения. Моё тело изгибалось, само ища эти грубые толчки, требуя их.
И сквозь этот хаос, сквозь стоны и хриплые крики матросов, я уловил знакомый голос. Рамон. Он не участвовал, он... руководил.
— Да, вот так, входи глубже... Видишь, как она трясётся? Она кончает... -его голос был полон холодного, довольного торжества.
Он не просто позволил этому случиться. Он всё подстроил. Он знал, к чему приведёт эта игра. Он отдал меня им, как скот на убой, чтобы окончательно сломать, чтобы приучить к роли вещи. И он добился своего.
Я лежал в луже собственной спермы
Да. Да. Да...
Стоны вырывались из меня сами, низкие, хриплые, совсем не мои. Они сливались со звуком шлепков по коже, тяжёлым дыханием, похабными подбадриваниями на непонятных языках. Я был полностью голый, они добились своего. Повязка на глазах создавала жуткий контраст -полная слепота и обострённость всех остальных чувств.
Я чувствовал, как моя грудь, уже не маленькая, а заметная, упругая и болезненно чувствительная, болталась в такт каждому толчку. Каждое движение заставляло её пружинить, а соски, натёршиеся до боли, заставляли вздрагивать. Это было одно унижение.
И второе -мой член. Мой маленький, гладкий, совершенно бесполезный в этой ситуации член. Он отчаянно твердел от каждого прикосновения, от каждого грубого толчка внутри меня. Он болтался, подпрыгивая, липкий от собственных выделений, вызывая у матросов хохот и комментарии.
— Смотри, как её хуицо дёргается! -кто-то кричал прямо над ухом. -Кончает, сука, пока её ебут в задницу!
Вирт переписка