3. «Доказательство честной игры». После того как я неожиданно выиграл небольшой банк, второй темнокожий матрос, резкий, хрипло сказал: «А теперь докажи, что не жульничала. Повернись и покажи, что не спрятала карту... там». Он ткнул пальцем в мою задницу. Я попытался возмутиться, но они все уже смотрели на меня с вызовом. Под их хохот и свист я, пунцовый от стыда, встал, наклонился и задрал юбку, демонстрируя, что там ничего нет. Кроме унижения.
4. «Попробуй на вкус». Я снова проиграл. На этот раз индонезиец, смеясь, взял купюру, скомкал её и сунул мне в рот. «Раз у тебя не везёт с деньгами, попробуй их на вкус, шлюха». Я стоял с комком бумаги во рту, не в силах его выплюнуть или проглотить, под их радостный рёв.
5. «Кормление с руки». В какой-то момент один из молчавших до этого матросов, азиат, разломил плитку шоколада. «Хочешь? -спросил он. Я, оголодавший и униженный, кивнул. -Тогда на колени. И открой рот. Как птичка». Я посмотрел на Рамона. Он пил свой ром и смотрел на это, как на интересный спектакль. Чувствуя, как последние остатки чего-то внутри умирают, я медленно опустился на колени и открыл рот. Он, ухмыляясь, бросал мне в рот маленькие кусочки, а остальные смеялись и снимали на телефоны.
Унижения продолжались по нарастающей. Атмосфера в каюте сгустилась до состояния похотливого, пьяного безумия. Я то выигрывал жалкие несколько долларов, то снова проигрывал всё, расплачиваясь уже не деньгами, а кусками своего достоинства.
Особенно запомнился предпоследний момент.
Я только что проиграл ещё одну ставку. Один из матросов, молчаливый до этого азиат с плоским, невозмутимым лицом, вдруг резко, без всякого предупреждения, шлёпнул меня по заднице. Удар был звонким, болезненным, заставившим меня ахнуть и дёрнуться.
— За проигрыш, -коротко бросил он своим скрипучим голосом.
Жжение разлилось по коже, и я уже готов был взорваться от злости и стыда. Но он не убрал руку. Его ладонь, шершавая и твёрдая, легла на место удара, а затем начала мять мою ягодицу. Сначала грубо, сжимая мышцы так, что было больно. А потом... медленнее, почти чувственно. Его пальцы вдавливались в плоть, прощупывая, сжимая, перебирая её.
И тут, сквозь волну отвращения и гнева, ко мне подкралось нечто другое. Тёплое, предательское, знакомое. Возбуждение. Оно подкатило незаметно, как наркотик. От этого сочетания боли и грубого, владеющего прикосновения. От осознания, что я сижу здесь, почти раздетый, и шестеро мужчин могут делать со мной что угодно. От их тяжёлых, голодных взглядов.
Мой член, против воли, начал наливаться кровью, становясь твёрдым и заметным под тонкой тканью юбки. Я попытался сдвинуться, скрестить ноги, но рука матроса прижала меня на месте.
Он заметил. Они все заметили. Его плоское лицо исказила ухмылка.
— Смотрите, -сипло произнёс он, не прекращая мять мою плоть. -Ей нравится. Настоящая шлюха. Бьёшь её -она возбуждается.
Остальные загудели одобрительно. Их смех и похабные комментарии больше не ранили так остро. Они тонули в этом странном, густом ощущении, которое разливалось по низу живота. Я ненавидел себя за это. Но моё тело, преданное и проданное, радостно откликалось на унижение. В этом был какой-то извращённый, окончательный покой. Не нужно было сопротивляться. Нужно было просто чувствовать.
Но всё нарастало, как снежный ком, катящийся с горы. Азарт и похабные шутки сменились чем-то более тёмным, целенаправленным и жестоким. Они почувствовали мою слабость, моё предательское возбуждение, и это стало для них зелёным светом.
Индонезиец, ставший заводилой, перестал просить. Он начал шантажировать.
— Слушай сюда, «рыжая», -его голос стал тихим и опасным. -У тебя документов нет. Ты нелегал. Один наш
Как мы стали свингерами