или уловить запах, как её рука грубо придвинула моё лицо к себе, и я почувствовал её вкус — солоноватый, чистый, с лёгкой горчинкой кожи.
И тогда я начал.Сначала осторожно, почти робко, я провёл языком по внешним губам, чувствуя, как они уже влажные, тёплые. Она вздохнула глубже, и её бёдра слегка дрогнули. Я повторил движение, уже увереннее, и затем углубился внутрь, найдя клитор — маленький, напряжённый бугорок. Я обхватил его губами и начал мягко, но настойчиво стимулировать, одновременно работая языком кругами.
Она застонала тихо, её пальцы впились в мои волосы, направляя, удерживая. Я слушался её тела — ускорял, когда её дыхание сбивалось, замедлял, когда она откидывалась назад. Всё это время я осознавал странное, почти болезненное противоречие внутри себя: несмотря на прошлое, на тренировки, на умение держать удар и контролировать ситуацию, я был слаб к женщинам. И склонен к подчинению — особенно когда команда звучала так уверенно, так безапелляционно.
Я работал языком методично, стараясь доставить ей удовольствие — то лёгкими быстрыми движениями, то глубокими, медленными проходами, чувствуя, как её тело отзывается судорожными вздрагиваниями. Она пыталась сдерживать свой стон явно для того чтобы не родители не услышали и ничего не вскрылось.
Лена текла всё обильнее, её соки становились гуще, слаще, и по её дыханию — срывающемуся, прерывистому — я понимал, что ей это приносит настоящее удовольствие. Пока я работал языком, она пыталась сдерживать стоны, явно чтобы родители не услышали, но время от времени из её горла вырывались приглушённые, хриплые звуки.
Это не продолжалось долго — вскоре её дыхание участилось, бёдра начали мелко дрожать, и она резко, почти судорожно, сжала мои волосы, прижимая меня к себе в последнем, глубоком толчке. Она кончила тихо, но интенсивно — волнами, от которых всё её тело выгнулось, а затем обмякло.
Откинувшись на спину, она тяжело дышала, её грудь высоко поднималась под шёлком халата. Через несколько секунд она тихо, почти шёпотом сказала:
— Ты свободен…
Я не стал спорить, не стал задавать вопросов. Медленно поднялся с колен, чувствуя лёгкое онемение в ногах и странную пустоту в голове. На губах ещё оставался её вкус — солёно-сладкий, и такой приятный.
Перед выходом из комнаты я на секунду задержался в дверном проёме и посмотрел на неё. Она лежала на кровати, растрёпанная, с полузакрытыми глазами, и выглядела в этот момент невероятно — шикарно. Её расслабленное, довольное тело — явно останется в моей голове надолго.
Я вышел, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре было тихо, только где-то вдалеке доносился голос из телевизора. Я вернулся в свою комнату, и лег на кровать.
Ночь прошла быстро. Я, как обычно, проснулся рано, обошел окрестности дома, всё проверил. Примерно в 11 дня мы вызвали такси — на этом настояла сама Елена, хотя родители предлагали свою машину. Мы поехали на встречу. Она была в том же шикарном чёрном платье, что и вчера, а я — в чёрном костюме, с ремнём под пиджаком и оружием. Вроде всё обычно.
Но таксист вдруг отклонился от маршрута. Я тут же сказал по-английски, чётко и твёрдо:
— Мы едем не по маршруту. Нам ведь туда?
Последовал его ответ — спокойный, почти равнодушный:
— Извините, но эта дорога лучше. К тому же, нам нужно заправиться.
Я посмотрел на него внимательнее. Он выглядел спокойным, но что-то в его интонации, в том, как он избегал моего взгляда в зеркало, меня насторожило.
— Это бизнес-такси. Можно было заправиться раньше, — сделал я замечание, стараясь звучать уверенно, но без агрессии.
Он промолчал, и мы поехали дальше. На самой заправке он остановился, выключил двигатель и начал выходить.
Солнышко (предыстрия) I