Визиты гостей, особенно подруг Вероники, стали для Миши особым видом служения и своеобразным экзаменом на преданность. Когда раздавался звонок в дверь и на пороге появлялись ухоженные, уверенные в себе женщины, Миша уже стоял в прихожей, готовый к ритуалу.
Он опускался на колени, склонялся в почтительном поклоне, касаясь лбом паркета.
— Добро пожаловать в наш дом, — произносил он тихо, обращаясь к блестящим туфлям и сапожкам.
Затем, с разрешающим кивком Вероники, он приступал к главному. Он аккуратно снимал обувь с каждой гостьи, бережно расстегивал пряжки или молнии, чувствуя на себе смеющиеся, оценивающие взгляды. Пальцы его нисколько не дрожали — в этом была его обязанность, его честь. Перед тем как все дамы переобувались в шелковые домашние тапочки, которые Миша заранее выставлял в ряд, он склонялся к их босым ногам или ногам в тонких чулках, касаясь губами тыльной стороны стопы. Каждая гостья реагировала по-разному: одна снисходительно похлопывала его по щеке, другая позволяла задержаться на секунду дольше, третья — лишь слегка выставляла ногу вперед, как королева.
Иногда, после бокала вина, подруги Вероники просили устроить «игру». Вероника, с улыбкой наблюдая со своего кресла, кивала. Мише завязывали глаза плотным шелковым шарфом. В полной темноте, опираясь только на тактильные ощущения и обоняние, он ползком перемещался от одной пары ног к другой, целуя подошвы, пытаясь угадать, кому они принадлежат. Смех, легкие пинки, шуршание шелка... Он почти всегда ошибался, путая гостьей, что вызывало новые взрывы веселья. Но когда он натыкался на ноги Вероники — длинные, с высоким подъемом и знакомым, дорогим ароматом ее крема, — он замирал, а затем припадал к ним с особым, глубоким почтением и безошибочно произносил: «Моя Госпожа». В такие моменты Вероника слегка проводила носком по его губам, и в ее глазах вспыхивала искорка собственнического удовлетворения. Он прошел проверку.
Но истинным испытанием и высшей формой почтения были визиты тещи, Галины Петровны. С ее появлением в доме как будто менялась сама атмосфера — она наполнялась спокойной, неоспоримой властью. Миша не просто встречал ее на коленях — он оставался на них все время ее визита, перемещаясь по квартире ползком или на коленях, чтобы подать чай, поправить подушку или принести ей домашние тапочки.
Галина Петровна была женщиной с характером, и следы этого характера читались на ее ухоженных, но уже не идеальных стопах. Для Миши в этих легких шероховатостях, в крепких пальцах была заключена особая правда и сила. Целуя ее ноги, он чувствовал не просто уважение, а почти мистическое преклонение перед самой Матриархией в ее чистом виде. Она была источником, корнем, из которого выросла его богиня — Вероника. Служить ей было высшей честью.
Однажды, когда Вероника вышла в другую комнату ответить на звонок, Галина Петровна, не отрывая взгляда от телевизора, сказала мягким, вкрадчивым голосом:
— Я знаю, Мишенька, что моя дочка позволяет себе некоторые... вольности. Вижу, как ты смотришь на нее иногда. Терпение и смирение — вот главные добродетели настоящего мужа. Ты — молодец. Ты — опора. Без таких, как ты, наши семьи рухнули бы.
Эти слова, произнесенные с таким пониманием и одобрением, переполнили Мишу до краев. Слезы благодарности выступили на его глазах. Он не нашелся что ответить. Вместо слов он приник губами к замшевой поверхности ее домашних туфель, целуя их с жаром, в котором смешались обожание, признательность и глубокая, болезненная радость от того, что его жертва замечена и одобрена.
— Хороший мальчик, — протянула Галина Петровна, положив руку на его склоненную голову, как на голову преданного пса.
Вероника, вернувшись, увидела эту картину и удовлетворенно
Белый волк