к рыбе, подал к столу недостаточно охлажденное белое вино или недостаточно быстро открыл дверь, когда она вернулась с работы, уставшая и раздраженная. Бывало и серьезнее: однажды он позволил себе робко усомниться в ее решении о крупной покупке. Взгляд Вероники стал ледяным.
Процессия покаяния была всегда одинаковой. Вечером, после ужина, Миша, сжавшись внутри, тихо подходил к креслу, в котором она читала или смотрела телевизор. Не говоря ни слова, он опускался на колени, склонял голову и складывал руки за спиной.
— Вероника, прости меня, пожалуйста. Я был не прав и глуп. Я не должен был забывать, сомневаться, медлить. Твоя воля — мой закон, а я его нарушил. Прости своего нерадивого мужа, — его голос звучал тихо и искренне.
Она могла заставить его повторять это несколько раз, пока не считала его смирение достаточным. Иногда ставила ему на плечи свои ноги, давая понять, что он — ее подножие. Только после этого звучал вердикт: «В субботу получишь положенное».
Субботняя экзекуция была священнодействием. Миша сам приносил из спальни ту самую свадебную плеть, целовал ее рукоять и, опустив брюки, ложился на диван в гостиной. Вероника наказывала его уже не десятью, а обычно тремя-пятью ударами, но они были такими же жгучими и безжалостными. После каждого удара он должен был громко благодарить и просить прощения. После наказания он полз к ее ногам, покрытый холодным потом, со жгучей болью в теле, и целовал ее туфли, шепча слова обожания и благодарности за «исправление». Искренне веря, что она делает это для их общего блага и его же пользы.
Особенным ритуалом для Миши была чистка ее обуви. Стоя на коленях перед шкафом, натирая кремом ее туфли и сапоги, он вдыхал запах кожи и едва уловимый аромат ее ног, оставшийся внутри. В эти моменты его переполняла нежность и чувство, близкое к счастью. Он думал о ее красоте, ее силе, о том, как другим мужчинам завидно, что она выбрала именно его. Он был избранным. Он был её.
Именно эта мысль помогала ему справляться с другим, самым тяжелым испытанием. Он заметил новые, чужие запахи на ее одежде, случайные сообщения на телефоне, которые она быстро скрывала, ее частые «девичники» и «корпоративы», после которых она возвращалась с отрешенным, удовлетворенным видом. Сердце сжималось от ледяной боли, но разум тут же находил оправдание: такая женщина, как Вероника, не может принадлежать только ему. Она — богиня, и у богинь могут быть мимолетные увлечения. Его же долг — быть ее верным жрецом, ее слугой, ее домом, в который она всегда возвращается.
Однажды, когда он гладил ее блузку, он нашел в кармашке чужую визитку мужчины с дерзкой надписью на обороте. Миша опустился на колени прямо там, у гладильной доски и заплакал. Но не от злости или обиды, а от жгучей, почти унизительной любви и страха ее потерять. Он выбросил визитку и приготовил ее любимый десерт. Вечером он служил ей ужин еще более почтительно, а когда она поставила ногу на его колено, отдыхая на диване, он молча приник к ее щиколотке, молясь в душе, чтобы она всегда, всегда возвращалась к нему.
Его покорность, его обожание, его готовность принять все, казалось, только укрепляли Веронику в ее праве. Она смотрела на него сверху вниз, иногда с легкой усталостью, иногда с холодным удовлетворением. Он был ее идеальным мужем: преданным, послушным, не требующим ничего, кроме права любить ее и быть у ее ног. А это право он заслуживал каждый день — уборкой, готовкой, чисткой ее обуви и покорно подставленными ягодицами по субботам. Так и держался их
Знакомство на пляже.