Максим лишь поражённо закивал, не в силах вымолвить слово.
– Благодари! – протянула к его лицу испачканную песком подошву. Песчинки сверкали на её коже, как микроскопические алмазы.
И тут с Максимом произошло нечто необъяснимое. Вся кровь прилила к лицу, в висках застучало. Он почувствовал, как дрожат его руки, как перехватывает дыхание. Затрясшись от доселе неведомых ощущений, он припал губами к протянутой стопе. Первое прикосновение было робким, почти невесомым – губы коснулись тёплой, чуть шершавой от песка кожи у основания пальцев. Затем что-то в нём сорвалось с цепи. Он застонал – тихо, сдавленно – от возбуждения, от страсти, от восхищения, от сладкого унижения... Вряд ли он сам смог бы перечислить ту внезапно заигравшую в нём богатую гамму эмоций.
Его губы стали двигаться жадно, почти лихорадочно. Он целовал её подошву – ту самую, что только что топтала песочные замки, – целовал с благоговением фанатика, припавшего к святыне. Его губы скользили по своду стопы, ощущая под собой каждую песчинку, каждую мельчайшую неровность кожи. Он целовал пятку – более плотную, упругую кожу, чувствуя её солоноватый вкус, смешанный с едва уловимым запахом лета и свободы. Его дыхание стало горячим и прерывистым, оно обжигало её кожу.
Особенно трепетным было прикосновение к самым нежным местам – к той мягкой, почти бархатистой впадинке под пальцами, к тонкой коже на подъёме, где проступали голубоватые прожилки вен. Каждый поцелуй там заставлял его вздрагивать, как от электрического разряда. Он покрывал поцелуями каждую пядь её ступни, словно боялся упустить хоть миллиметр. Иногда его губы задерживались, прижимались плотнее, как бы пытаясь впитать самую суть её, впитать эту власть, эту красоту, эту беспощадную силу.
И всё страстнее, всё искреннее сыпал поцелуи на эту очаровательную ножку, забыв о времени, о себе, о всём на свете. Мир сузился до этой ступни, до её тепла, до её песка на губах, до её власти над ним.
– Пока хватит с тебя! Хорошего – понемножку! Может быть, вечером продолжим, – голос Наташи прозвучал сверху, как голос оракула.
– К вечеру дождь пойдёт, – робко пролепетал Максим, не отрывая взгляда от её стопы.
– Ну и что? – высокомерно улыбнулась Наташа, глядя на него сверху вниз с выражением то ли презрения, то ли снисходительной милости. – А я люблю гулять под дождём. Босиком.
– А если сильный дождь – с грозой, с молнией?
– Ну, и что? А я всё равно выйду – босиком, под зонтиком... Буду бродить босиком по лужам, по грязи – вся такая гордая, такая сильная и смелая, такая красивая, такая очаровательная... – и с довольной улыбкой заметила, как снова затрясся от возбуждения её новообращённый раб. – А ты после этого будешь лизать и целовать мои стопы – если позволю! Ведь будешь?
– Буду! Буду! – И он с умоляющей гримасой снова потянулся лицом к её стопам, но она уже отстранилась.
– Не спеши! – она плавно отвела ножку в сторону. – Для начала проверю тебя на терпеливость – выдержишь ли до вечера?
– Выдержу, – прошептал он с миной фанатика, готового на самосожжение во славу своей богини.
Богиня одарила его новой милостивой улыбкой. А затем внезапно нахмурилась.
– Мои босоножки сюда, живо! – вскрикнула она.
Максим во мгновение ока исполнил её приказание – принёс оставленные у песочницы туфельки.
– В восемь вечера встретишь меня здесь, стоя на коленях! – приказала Наташа. – И тогда, может быть, снова удостоишься моей милости. Запомни: ровно в двадцать ноль-ноль быть здесь, у моих ног! И приготовься к несению рабской службы! До встречи, раб мой!
The Dragon