и ботинках, она — босиком, в одном лёгком сарафане. Ветер бил в лицо, и она вздрагивала при каждом его порыве, но не останавливалась. Волны иногда плескались ей по щиколотки, и тогда она вскидывала руки, смеялась и кричала:
— Это чистая энергия! Меня пробирает до костей, и это... прекрасно!
Я наблюдал за ней, как за неуловимым существом — смесью сумасшедшего ангела и ледяной феи. Её кожа порозовела, на плечах и руках проступили мурашки, босые ноги покрылись испещрённой сетью капилляров от холода. Мы прошли так около двадцати минут.
— Всё, — выдохнула она, разворачиваясь. — По воде уже не могу. Щиколотки будто из стекла.
— Идём обратно. Ты герой уже.
— Нет-нет, подожди, я ещё не закончила.
Когда мы подошли обратно к началу тропинки, Элизабет вдруг остановилась, посмотрела на меня — глаза горели — и молча скинула сарафан. Он мягко упал на холодный мокрый песок. Передо мной стояла она — обнажённая, с красными от ветра щеками, вздымающейся грудью и телом, покрытым гусиной кожей.
И прежде чем я успел хоть что-то сказать, она сорвалась с места и с визгом бросилась в озеро.
— Элизабет! — крикнул я, — ты ненормальная!
— Вот именно! — крикнула она откуда-то из воды, — поэтому ты меня и любишь!
Она выскочила обратно, дрожащая, синеющая, смеющаяся как безумная. Легла прямо на берег — на мокрый песок, куда докатывались волны. Лежала, раскинув руки, позволяя воде касаться её тела.
— Смотри! — крикнула она, — вся я — мурашки! Полностью!
Я подошёл, наклонился над ней, осторожно прикоснулся к её бедру — оно было ледяным, как гранит.
— Ты хочешь, чтобы у меня случилось сердечное потрясение? — прошептал я.
— Только от восторга, — прошептала она в ответ, дрожа, но сияя.
Через пару минут она встала, снова побежала по пляжу, смеясь. Ветер играл с её волосами, волны облизали её ступни. Она была абсолютно обнажённой, и абсолютно счастливой. Несколько прохожих, вдалеке, оборачивались, но никто не мешал.
Она ещё раз забежала в воду, окунулась с головой, выбежала обратно и подбежала ко мне, совсем красная, вся в мурашках, с блестящими глазами.
— Поцелуешь меня, пока я не растаяла?
Я не стал отвечать. Просто обнял её — мокрую, дрожащую, но безмерно живую — и поцеловал. Она прижалась ко мне, босая, голая, а я чувствовал, как из неё буквально струится холод — и в то же время тепло. Эмоция. Сила.
— Ты вообще когда-нибудь мерзнешь? — спросил я, усмехаясь, целуя её в висок.
— Никогда, — прошептала она. — Особенно... когда ты рядом.
Мы медленно пошли к машине. Я держал её за плечи, оборачивая в полотенце. В салоне уже было тепло — я заранее включил обогрев.
Элизабет забралась на сиденье, сжалась в комочек, вся промокшая, с посиневшими губами, но счастливей всех на свете.
— Знаешь, — пробормотала она, дрожа и улыбаясь, — вот сейчас... когда всё тело болит от холода... мне кажется, я никогда не чувствовала себя такой живой.
Я взял её за руку, согревая пальцы в своей ладони.
— И я — рядом, — сказал я. — Чтобы ты всегда возвращалась.
Она кивнула и, свернувшись рядом, тихо прикрыла глаза. Поездка домой прошла в тишине — но это была та самая тишина, в которой любовь звучит громче всего.
Цвет счастья