чём ты думал каждую ночь. И я не смогу их остановить. Или… смогу, но не захочу. И я буду лежать и смотреть на дверь. И ждать. Ждать, что она откроется. Что ты войдёшь. Остановишь. Спасёшь. Но тебя не будет. Она придвинулась ближе, её дыхание обожгло лицо.
— Потому что ты сбежал.
Тома поцеловала его. Это не был поцелуй матери. Не был поцелуй любви. Это был акт отчаяния, акт агрессии. Губы её были жёсткими, требовательными, они не ласкали, а захватывали, метили, пытаясь оставить на нём клеймо, которое не даст уйти. Это была попытка приковать его к себе самой страшной цепью — цепью соучастия, цепью, отлитой из общей грязи и вины. Он ответил на поцелуй. Не с нежностью. А с яростью, равной, со злобой, с гневом, что копился в нём всё это время. Это было столкновение, битва.
Он оттолкнул её к стене, сбрасывая пальто с её плеч, сдирая платье. Она сопротивлялась, но это сопротивление было игрой, частью того же страшного ритуала — царапалась, кусала губы, но её тело выгибалось навстречу. Не было постели. Был ковёр в прихожей, холодный паркет, стена, о которую бились их тела. Этот секс не имел ничего общего с любовью или близостью. Это был акт взаимного наказания.
Он наказывал её — за каждый взгляд Павла, за каждый смешок Леши, за ту мерзкую улыбку в подъезде, за её маскарад и предательство. Каждое движение было ударом, попыткой стереть следы чужих прикосновений, заявить дикое, животное право: "Моя! Даже такой — моя!"
Она наказывала его — за то, что он посмел уйти, за его холод, за его суд, за то, что заставил её почувствовать себя грязной, недостойной. Её объятия были тисками, её стоны — не от наслаждения, а от боли, злости и всепоглощающей, разрушительной одержимости.
Больше не было поцелуев. Были укусы. Не было ласки. Была грубая хватка. Не было слов. Были хриплые звуки — больше похожие на рычание или плач. Они сплетались в чудовищном танце, где жажда обладания смешалась с желанием уничтожить, причинить боль, оставить шрам, незаживающую рану.
Он видел её лицо, искажённое не наслаждением, а какой-то запредельной агонией и торжеством. В её глазах читалось: "Вот видишь? Ты такой же, как они. Ты такой же, как я. Теперь ты никуда не денешься".
Когда всё кончилось, они лежали на полу в прихожей, в гробовой тишине, нарушаемой только хриплым, неровным дыханием. Не было объятий после. Не было сожаления. Была только непроглядная пустота, тяжелее прежней. И понимание, что он проиграл. Он не ушёл. Он остался. Но остался не сыном, не защитником. Он остался сообщником. Он принял правила её игры, спустился на самое дно и теперь был прикован к ней не любовью, а этой грязной, животной связью, которая пахла отчаянием, ненавистью и концом всего.
Он лежал и смотрел в потолок. Рука матери лежала на его груди, но это не было объятием. Это была печать, замок, цепь хозяина. Теперь двери для него не существовало. Он был в ловушке. И самым страшным было осознание, что он сам построил её — своим последним, самым слабым и подлым поступком.
Антон и Тома не стали "счастливой парой". Между ними не воцарилась гармония. Они оказались связаны иным — страшным, разрушительным знанием о том, на что способны. Их отношения не очистились той ночью, а заразились ядом навсегда.
Она оборвала все связи с парнями. Резко, жёстко, сменив номер телефона. Но сделала это не потому, что обрела сына и прозрела. Нет. Она получила от Антона то, что подсознательно хотела получить от Паши и его друзей, но в
Лена и Лида