Двадцать. Лифт не гудел. Холодные, словно живые мурашки поползли по спине. Он открыл дверь, прислушался. Тишина. Он спустился на площадку между этажами. Ниже. Еще. Еще один этаж.
Сначала он услышал голоса. Приглушённые, но знакомые до тошноты. Голос Миши, густой, настойчивый:
— Тома, ну давай уже, чего ты топишься? Быстренько, у меня уже дымится, как, думаю, и у Лехи… Чего как маленькая?
Тишина. Потом её голос — не крик, не отпор, а что-то слабое, дрожащее:
— Нет… мальчики, — голос неуверенный, просящий, как у малолетки, которую прижали в тёмном углу, — нельзя… Я не могу…
— Да ладно, можешь, — вступил Леха с лёгким раздражением. — Рукой хотя бы. Или ртом. Быстро, и мы свалим. Ты же не маленькая. Сама же не против была, такой сувенир мне оставила, — засмеялся парень, неприятно, резко, отрывисто.
Антона бросило в жар, потом в ледяной пот. Они стояли где-то ниже, на такой же площадке между этажами. Уговаривали. Торговались. А она… она не кричала. Не звала на помощь. Не могла? Не хотела?
Через пару этажей он замедлился. Они стояли в углу, у мусоропровода. Мать была прижата к стене. Куртка расстёгнута, под ней — смятая блузка. Волосы растрёпаны. Но самое страшное было не это. Самое страшное было в её глазах. В них не было ужаса. Не было мольбы о спасении. Леша стоял к ней вплотную, одной рукой опираясь о стену над её головой. Миша — чуть поодаль, курил, наблюдая.
Что-то щёлкнуло в сознании Антона. Он громко, нарочито тяжело спустился на несколько ступеней.
— Мам? — его голос прозвучал неестественно громко. — Ты здесь? Всё нормально?
Наступила тишина, всего на секунду. Потом её голос, спокойный, строгий, уверенный, именно тот, которым она могла в один миг установить дистанцию:
— Да-да, Антош, всё нормально! Иди наверх! — она просто отмахнулась от него, как отмахиваются от детей на празднике, когда те мешают взрослым.
И голос Миши, уже без тени смущения, с откровенной издевкой:
— Иди, Антоша, не мешай. Видишь же — люди разговаривают.
Антон сделал ещё шаг вниз, обрывки фраз "дуй, не мешай" долетали до него. Его руки сжались в кулаки, в горле встал ком ярости. Он готов был броситься, бить, рвать.
Мать ничего не говорила. Она просто смотрела на Антона. И в её взгляде, сквозь раздражение, проступило что-то иное. Она хотела, чтобы он ушёл. Чтобы он позволил этому случиться. Антон замер на секунду, встретившись с этим взглядом. Потом медленно, как автомат, развернулся. И пошёл наверх. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим стуком. Он слышал за своей спиной не вздох облегчения, а новый, сдавленный смешок Леши и шёпот Миши: "Ну вот, видишь? Никто не мешает…"
Дверь квартиры захлопнулась. Антон прислонился к ней спиной. В ушах стоял звон. Он не слышал криков, не слышал борьбы. Только низкий гул мужских голосов и иногда — короткий, приглушённый звук, который мог быть чем угодно.
Он понял в тот момент самую мерзкую вещь. Она сопротивлялась не потому, что боялась. Её "нет" было частью игры, последним барьером. Она использовала его имя, его присутствие где-то рядом — как специю. Как последний запрет, который придавал всему вкус.
И парни это чувствовали. Поэтому и не боялись, что он спустится. Они знали, что она их не выдаст. Что в её молчании, в её глазах, которые он увидел в тот миг, был не ужас. Был азарт. Грязный, постыдный азарт.
Он не спустился снова. Это была его капитуляция. Не перед ними. Перед тем знанием, что мать, которую он пытался спасти, в этой игре — не жертва. Она — соучастник. И его роль
Мыло в анусе