— как задрожали её ноздри, как сморщился кончик носа, как тогда, в новогоднюю ночь, когда она смеялась его шуткам. Этот знакомый, родной жест был теперь подарен кому-то другому. Украден. Осквернён.
Паша придвинулся ещё ближе, чуть-чуть, совсем немного, его рука с талии поползла ниже, на линию бедра…
Остановка. В салон ввалилась новая толпа. Антону стало нестерпимо душно. Воздух казался спертым, стал густым и сладковато-тошным. Кровь ударила в лицо, в висках застучали молоточки. Он не понимал, задыхался ли он на самом деле или это была физическая реакция на пытку — наблюдать, как его мать, его строгая, чистая мать, добровольно позволяет это. Им, но не… Мысль оборвалась, не в силах оформиться. Его замутило, в желудке был ком холодной ненависти, зависти.
Остановка. Опять люди, кто-то входит, выходит. Их остановка — следующая. И тут мать увидела его. Их взгляды встретились. В её глазах промелькнуло что-то — смущение? Испуг? Стыд? Она слабо, виновато улыбнулась и быстро отвела глаза, будто обожглась. Первым на Антона бросил взгляд Леша. Не отвернулся, не сделал вид. Он улыбнулся ему, опять той открытой, доброй улыбкой, как другу.
Тома что-то сказала Паше и стала пробираться к сыну, к выходу. Она шла, слегка пошатываясь, поправляя сбившиеся волосы. Платье на ней сидело криво, на боку оно собралось, будто от чьей-то грубой ладони.
Антон смотрел на неё, не двигаясь с места. Хрупкое стекло новогоднего чуда теперь лежало где-то далеко позади, разбитое вдребезги. Оно не просто треснуло. Его растоптали здесь, в этом вонючем автобусе, на его глазах. Её молчаливым согласием. Их наглыми руками. Ничего не кончилось. Ничего не вернулось. Её стыдливая улыбка, её виноватый взгляд — это была не просьба о прощении. Это было доказательство. Доказательство того, что всё снова. Всё опять.
Следующий день прошёл в гробовой тишине. Мать не выходила из своей комнаты. Ни на кухню, ни в ванную. За дверью не было слышно ни звука — ни музыки, ни разговоров по телефону, ни даже скрипа кровати. Она превратилась в тень, в призрака. Антон, прижав ухо к дереву, слышал только редкие, глубокие вздохи, больше похожие на сдерживаемые слёзы.
Тома взяла неделю отгулов. Формально — "по семейным обстоятельствам". Настоящие обстоятельства висели в воздухе квартиры, тяжёлые и невысказанные.
Когда на третий день она впервые появилась на кухне, Антон едва узнал её. Лицо было серым, землистым, под глазами залегли глубокие тени. Взгляд, обычно такой ясный, был мутным, с болезненным влажным блеском, а веки — припухшими и розовыми, будто она плакала. Мама не ела, казалось, только делала вид, машинально, механически, как робот, двигая ложкой.
Постепенно она оттаяла, но была очень тихой, они начали общаться. Были слова. Даже какое-то подобие тепла вернулось — она могла положить руку ему на плечо, проходя мимо. Но это тепло было другим. Оно не согревало, а констатировало факт: "я здесь, ты здесь, мы живы". Что-то главное, невидимая ось, вокруг которой вращался их мир, — ушло навсегда.
Скоро мама вышла на работу. Они начали привыкать к новому быту, к новым правилам. Антон больше не провожал её, а она никогда не опаздывала больше. Это был молчаливый договор между ними.
В тот вечер Антон ждал мать у окна. Увидел, как она идёт домой. Не одна. С Мишей и Лешей. Они говорили о чём-то, Миша жестикулировал. Она смеялась, но смех был каким-то деревянным, было видно напряжение, и, кажется, её заметно потряхивало. Парни не касались её, но их позы, их наклонённые к ней головы были красноречивее любых объятий. Они зашли в подъезд вместе.
Антон замер у двери, обратившись в слух. Десять минут. Пятнадцать.
"Битва за Днепр" (анальная версия)