что-то екнуло — не страх, а первая, тонкая трещина в надежном стекле их мира. Воздух в квартире, еще секунду назад такой знакомый и пресный, вдруг наполнился невидимым током чуждой энергии. Что-то происходило. И происходило мимо него.
Дни потянулись, сливаясь в недели. Сначала исчезли их вечерние посиделки. Потом общение стало формальным, утилитарным, бытовым: "Купить хлеб?", "Заплати за интернет". Слова, лишенные тепла, как пустые скорлупки.
Мать стала возвращаться поздно. Каждый день. Сначала на час, потом на два, очень скоро и все три стало нормой. Она не выглядела измотанной. Напротив — приходила с каким-то внутренним сиянием, уставшая, но явно довольная. Она улыбалась своим мыслям, тут же шла в душ, а после закрывалась в комнате, откуда доносился тихий перезвон приходящих сообщений.
Антон пытался поговорить откровенно, прямо, но мать только отмахивалась, не глядя в глаза: "Устала, Антош. Сейчас такой период. Любимый, ты чего, ревнуешь маму? Какой же ты еще маленький". Смешок. Она никогда не врала прямо. Она растворяла вопросы в этой едкой, снисходительной ласковости. И уходила. Всегда уходила от прямого взгляда и прямого ответа.
Беспокойство Антона копилось, как статическое электричество, готовое щелкнуть искрой. Ему не просто было тревожно — ему необходимо было знать, просто надо, он не знал зачем или не хотел признаваться себе. Ревность? Нет, с чего бы. Она же мать. Но что-то корябало изнутри, как заноза под ногтем. Мысль, от которой он яростно отмахивался, возвращалась снова и снова: "Мама. Его мама. С кем-то."
Вечером, когда она снова задержалась, что-то в нем лопнуло. Хватит. Точка кипения пройдена. Сборы заняли минуты. Холодный воздух ударил в лицо, обжег легкие. Остановка. Автобус. Его мысли были мутными и лихорадочными, как у пьяного. Предчувствие беды стало почти физическим — будто на шее висел тяжелый камень, плита, глыба.
Магазин. Знакомая вывеска. Он по привычке свернул к торцу, к служебному входу. Дверь, которую он видел сотни раз, сейчас казалась пастью чудовища. Коридор за ней — нутром неведомого зверя. Ладони стали ледяными и липкими. Антон не решался войти. Замер в десяти метрах, в тени, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Ждал. Минута. Три. Десять. Двадцать. Он уже начал коченеть от холода и сомнений.
Дверь распахнулась. Показалась знакомая фигура. И её смех — звонкий, живой и… и чужой. Мать вышла, и в свете уличного фонаря он увидел её лицо. Оно светилось. Она была счастлива. Настоящим, неподдельным счастьем. Он сделал шаг навстречу, и почти сразу застыл. Рядом с ней шел парень. Сопляк. Лет на пять младше самого Антона.
— Тома, ну ты даёшь, — весело говорил парень, — а если бы нас… — Он не договорил, увидев Антона. Улыбка сползла с его лица, сменившись настороженной вежливостью. Мать обернулась. Её сияние погасло мгновенно, лицо стало гладкой, непроницаемой маской. Брови слегка поползли вверх.
— Антош? А ты чего тут?
— Тебя вот, решил встретить, — голос Антона прозвучал хрипло. Ему дико хотелось нахамить, выкрикнуть что-то резкое, злое, обидное, но язык будто одеревенел. — Уже поздно, беспокоюсь о тебе.
— Ой, какой молодец, — на её лице расцвела улыбка. Слишком широкая, слишком неестественная. Только глаза остались холодными. — Надо было позвонить. А меня вот Павел решил проводить. Познакомься, это Паша, наш новый курьер.
— Добрый вечер, — пацан протянул руку. Ухмылочка в уголках губ. — Рад знакомству. Тамара Викторовна много хорошего про тебя говорила.
— Взаимно, — Антон пожал руку. Чуть сильнее, чем надо. Он понимал — это ребячество, но не мог остановиться. Ладонь у парня была сухой и грубой. — А мне о тебе ничего не говорила.
Ledy trans продолжнение 2