парень осекся, бросив быстрый взгляд на женщину. — Тамара Викторовна, я, наверное, пойду. Вы в безопасности с таким-то защитником. Сын почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Эта улыбочка. Мерзкая, брезгливая, а тон… или ему это только казалось.
— Да, Пашенька, иди, до завтра, — голос матери смягчился, стал почти певучим.
Когда парень скрылся за углом, Антон повернулся к ней.
— Мам, а ты сегодня, смотрю, раньше закончила. Закончился аврал? — в его голосе прозвучала едкая, плохо скрываемая издевка.
Она посмотрела на него так, будто он был не сыном, а назойливым комаром.
— Антош, давай ты меня будешь провожать только когда я попрошу, — она проигнорировала вопрос, как пустой звук. Её тон был ровным, но в нём вибрировала сталь.
— Хорошо. А что там с авралом? — он не сдавался.
Мать вздохнула, глядя куда-то поверх его головы.
— Ничего. Он только начинается.
Они поехали на такси, хотя до дома было всего двадцать минут пешком — их привычная, почти ритуальная прогулка идти, а не ехать до дома тоже ушла в прошлое. Всю дорогу она молчала, уставившись в тёмное окно. Её профиль был отстранённым и неприступным.
Дома напряжение между ними сгустилось настолько, что его можно было резать ножом. Воздух в прихожей казался густым, тяжелым, практически осязаемым.
— Антош, — она обратилась к нему обманчиво ласково, уже переодевшись в домашнее, — у нас же всё хорошо?
— Да, мам, — он не смотрел на неё, снимая ботинки. — Кроме того, что я недостоин тебя провожать.
— Не говори чуши.
— Паша, смотрю, вполне… достойный, — начал сын, чувствуя, как накопившийся яд готов вырваться наружу.
Мать резко обернулась. В её глазах вспыхнул холодный, чистый, неподдельный гнев, она развернулась и ушла в свою комнату. Дверь закрылась не со стуком, а с тихим, но окончательным щелчком. Как щелчок предохранителя. Антон остался стоять в темноте прихожей, с ощущением, что только что получил пощёчину.
После того вечера жизнь словно попыталась вернуться в колею. Тома старалась — она приходила чуть раньше, пыталась заводить за чаем те самые разговоры "ни о чём". Но всё это было похоже на плохой спектакль. Слова звучали заученно, жесты были механическими, а её улыбка не доходила до глаз, оставаясь тонкой, натянутой линией на лице. Между ними росла стена — не из криков или хлопанья дверьми, а из идеально отполированного, небьющегося стекла. Сквозь него всё было видно, но ни звука, ни тепла не проходило.
Так прошла пара недель тщетных попыток. И затем, будто сдавшись, мать словно махнула рукой. Её поведение не просто вернулось к прежнему — оно стало хуже. Теперь Тома стала приходить даже позже, чем в самый разгар "аврала". Теперь они не просто не разговаривали — они научились сосуществовать в одной квартире, не пересекаясь, как два призрака в параллельных реальностях. Антон слышал, как поздно ночью щёлкает её ключ, как она на цыпочках крадётся в ванную, как скрипит её кровать за стеной.
Внутри него разгорался настоящий пожар. Но пламя его было странным — не жгучим, а ледяным. Гнев не пылал, а обжигал холодом, как сухой лёд. Его выставляли дураком. Его собственная мать. И он с каждым днём узнавал её всё меньше. Образ той, строгой и надёжной мамы, рассыпался, обнажая чужую, непонятную женщину.
Последней каплей — густой, маслянистой и окончательной — стала та ночь.
Два часа. Скрежет замка. Не цыпочки, а тяжёлые, неуверенные шаги. Антон, не спавший, вышел в коридор. Мать стояла, прислонившись к притолоке, снимая сапоги. От неё волной накатил запах — коктейль из дешёвого парфюма, перегара и сигарет. Помады не было, губы были неестественно пухлыми, будто
Ленка на прогулке