длился вечность. Влажный, видимый даже на расстоянии обмен дыханием в морозном воздухе. Она не отстранялась. Ее тело на мгновение обмякло, отдавшись ему. Секунда. Другая. Мать оттолкнула парня. Несильно, игриво. Сказала что-то, погрозила пальцем, как маленькому. И снова — этот смех. Павел лишь усмехнулся, будто это была часть игры, которую он прекрасно знал.
Они пошли дальше. Тома взяла парня под руку — точно так же, как Антона, когда они так же шли, когда сын провожал её до дома. Сердце сперва замерло, а потом рванулось в бешеной, болезненной гонке, выбиваясь из ритма.
Сын шел за ними, как тень, сливаясь с сумерками. Павел еще не раз пытался притянуть мать к себе, поцеловать, она уворачивалась, смеялась, отводила его лицо ладонью. Но она не останавливала его рук. Тома не сопротивлялась. Почти. Ее отказы были частью флирта, этой охоты, в которой она сама была и добычей, и охотницей.
Антон не понимал, что с ним. Его сознание раскалывалось. Разум твердил холодные, правильные слова: "Она взрослая женщина. Она свободна. Ей позволено все. С кем угодно". Но эти слова разбивались о какое-то древнее, животное чувство собственности, о яростную, невыносимую несправедливость.
Она была такой счастливой. Непосредственной, легкой, девчонкой. Но не с ним. С ним она была матерью. Строгой, выверенной, существом из другого измерения. Она держала дистанцию безупречной броней шуток и взглядов. Когда их подколки на грани фола начинали пахнуть чем-то иным, чем просто юмор, она, одним словом, одной интонацией ставила его на место. Отгораживалась.
А этот… этот сопляк. Чем он лучше? Почему может вот так, нагло, прижать ее к стене, засунуть руки под одежду и целовать? Он вел себя с ней как с равной, как с подружкой, и она позволяла. Взрослая женщина позволяла это, вела себя как малолетняя дура.
Антон сглотнул ком, подступивший к горлу. В его памяти всплывали обрывки: ее пьяное лицо, ее влажные волосы, ее слова. И теперь — эти руки на ее талии, этот поцелуй. Картинки скакали в голове как в калейдоскопе. Ее тело, обнаженное под этими руками. Ее стон. Ее покорность. Ненавидел его. Ненавидел её. Но больше всего — ненавидел себя за то, что стоял здесь, в темноте, замерзая и наблюдая, как его мир окончательно превращается в чужой, пошлый роман, где ему не оставили ни строки.
Через пару дней Тома сказала, что идет в клуб с подругами. "С Ленкой и Катькой, давно хотели потанцевать". Теперь еще и клуб, она никогда не ходила туда, считала это пошлым и вульгарным. Антон промолчал и просто кивнул, уткнувшись в монитор. Ее образ мелькнул в дверном проеме — короткое черное платье, которого он раньше не видел, туфли на каблуке, делающие икры жесткими, напряженными стрелами.
От нее пахло не привычными духами, а чем-то резким, сладковато-терпким, как перезрелые ягоды. Он выждал двадцать минут, пока в его голове не начало сверлить одно и то же: "С Ленкой и Катькой". Фраза рассыпалась, как труха. Он уже не думал, он знал.
На улице был мороз, но Антон не чувствовал холода, темный угол в подворотне напротив клуба был его укрытием. Он курил, чтобы руки не тряслись, и смотрел на ярко-розовый неон входа. Из него то и дело выплескивались клубы теплого воздуха, смеха и обрывков баса. Она появилась не одна. И не с подругами. Пальто было небрежно накинуто на плечи, распаренная, довольная, счастливая.
Она вышла, опираясь на руку Павла. А за ними — двое. Парни его возраста или чуть младше. Один, рыжий и крупный, тут же обнял ее за плечи, его рука скользнула под пальто и замерла там.
Кунибой с филфака (1 сезон 6 серия)