член до самого основания, заставив парня выть. — Твоя попка сжимается так сладко... Ты рождён для этого, петух. Рождён, чтобы на моём хуе танцевать. Какая же ты красивая, когда плачешь... Моя красавица. Моя грязная, маленькая принцесса.
Он менял ритм, то ускоряясь, становясь безжалостным, то замедляясь, позволяя боли немного утихнуть, только чтобы снова обрушить её. Его слова лились потоком: грязные, унизительные, похабные, перемешанные с дурацкими ласковыми прозвищами. Он называл его и «шмарой», и «своей хорошей девочкой» в одном предложении. И от этого диссонанса в голове у Семёна начинало плыть. Боль стала фоном, реальностью. А эти слова... они проникали куда-то глубже, в самую суть, стирая то, кем он был час назад.
— Чьё тело? — рычал Максим, вбивая в него каждый слог очередным мощным толчком.
— Твоё... — выдохнул Семён, сломленный.
— Чья попка?
— Твоя...
— Кто ты?
— Я... я твоя сучка... твой петух...
— Правильно, солнышко. Правильно, моя красавица.
Максим перевернул его на спину, не вынимая. Новое положение открыло его ещё больше, сделало ещё уязвимее. Он видел лицо Максима над собой — разгорячённое, влажное, с безумным блеском в глазах.
— Смотри на меня! — он шлёпнул его по щеке, не сильно, но достаточно, чтобы вернуть в момент. — Смотри, как я тебя трахаю! Запомни этот вид! Запомни, чей хер тебя распирает!
Он наклонился и захватил его губы в поцелуй, грубый, властный, с вкусом собственной смазки и слёз. Семён безвольно позволил ему это сделать. Его мир сузился до этой кровати, до этого тела на нём, до этой боли и этого голоса, который одновременно осквернял и притворно лелеял.
— Ты моё произведение искусства, — хрипел Максим, ускоряясь, его дыхание сбилось. — Я слепил тебя... Вылепил из жалкого, тощего пацана... в такую... в такую ебучую конфетку! Кончай, сука! Кончай от моего хуя, я приказал!
И, о чудо, его тело, доведённое до крайней точки боли, унижения и странного, извращённого возбуждения от всего этого спектакля, отозвалось. Волна спазмов прокатилась по нему, не принося удовольствия, лишь глухое, судорожное освобождение. Он кончил, пятная чёрное кружево на своём животе, рыдая от стыда и бессилия.
Максим наблюдал за этим с торжествующим взглядом, потом, с низким стоном, вогнал в него свой член в последний раз и замер, изливаясь внутрь. Горячая жидкость ещё больше осквернила его, отметила изнутри.
Он пролежал на нём ещё несколько минут, тяжело дыша. Потом вынул себя, с неприличным, влажным звуком. Семён лежал неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами.
Максим встал, потянулся, с удовлетворённым видом человека, выполнившего сложную работу. Он ушёл в ванную, вернулся с влажным полотенцем. Сначала вытер себя, потом, с той же методичностью, начал вытирать Семёна. Его движения были почти... заботливыми.
— Вот и всё, солнышко, — сказал он тихо. — Первый раз — самый трудный. Потом будет легче. Гораздо легче.
Он снял с него испачканное платье, чулки, стринги, сложил в кучку. Потом накрыл Семёна простынёй.
— Отдыхай. Я принесу тебе воды.
Семён не ответил. Он лежал и чувствовал, как боль медленно перетекает в глухую, ноющую пустоту. Он чувствовал внутри себя инородную влагу, чувствовал разорванные ткани. Но больше всего он чувствовал, что что-то внутри него сломалось безвозвратно. Какая-то стена. Какое-то представление о себе.
Максим вернулся, посадил его, поднёс стакан к губам.
— Пей. Маленькими глотками.
Семён послушно пил. Вода была прохладной и чистой. Контраст с тем, что только что происходило, был невыносимым.
— Зачем? — хрипло спросил он, наконец найдя в себе силы.
— Зачем? — Максим сел рядом, положил руку на его покрытую мурашками спину под простынёй. — Потому что могу. Потому что ты позволил. Потому что ты —
Истории Шамана - Ненасытная страсть