чуткой, сынок. Видеть форму, которую прячет в себе комок грязи…"
Отец учил его лепить горшки, выводить на сырой глине замысловатые узоры — спирали, волны, знаки, смысл которых Рен так и не разгадал.
От воспоминания об отце в груди кольнуло — остро, почти физически. Лек. Всё из-за Лека, старого козла. Это он послал отца в чащобу за дубовой корой — за день до прихода белесого тумана, после которого листва осыпается с деревьев, а с людей клочьями слезает кожа.
Отец не вернулся.
Но Рен знал: он жив. Просто заблудился. Найдёт дорогу, отряхнёт хвою с плаща, переступит порог… А его, Рена, уже не будет. Он здесь. Он умирает.
"Город… Нужно в Город…" — эта мысль последние дни служила костылём, заставляла волочить ноги по грязи. В Цитадели живёт брат отца — кузнец Вихор, громадный, увешанный амулетами из гаек и пружин. Он приезжал пару раз, привозил банку тушёнки "старого мира" — немыслимую роскошь. "Он поможет. Обязательно поможет. Главное — добраться до дороги…"
Цель достигнута. Он на дороге. И больше ничего нет. Ни сил, ни надежды. Казалось, стоит только дойти — и всё разрешится само. Чудом. Но чуда не случилось. Только холод. Только дождь. И нарастающий звенящий гул в ушах — уже не разобрать, сердце ли это стучит или шаги позади: мягкие, неторопливые шаги теней, наконец решивших, что ждать больше не нужно.
До Цитадели было два месяца пути пешком. Рен знал: он не дойдёт. Плащ давно пропитался водой насквозь и лежал на плечах свинцовой тяжестью, не спасая ни от холода, ни от дождя, что всё так же моросил мелко и безжалостно. Живот сводило голодной судорогой — пустой, ноющей. Утром он подобрал палку, кривую и мокрую, и теперь тяжело опирался на неё, волоча ноги вперёд по раскисшей колее. Сапоги обросли густым слоем грязи; каждый шаг требовал усилий, будто земля цеплялась за него, не желая отпускать.
Он падал уже не в первый раз. Поднимался, опираясь на палку, не глядя по сторонам, не думая ни о чём, кроме следующего шага. Упрямство — последнее, что ещё теплилось внутри, тонкой нитью, готовой вот-вот порваться.
В очередной раз ноги подкосились, и Рен рухнул прямо в лужу, собравшуюся в глубокой колее. Холодная вода мгновенно просочилась сквозь одежду, обжигая кожу. Он упёр палку в дно, собрал остатки сил и медленно поднялся, бросив вперёд рассеянный, равнодушный взгляд.
И замер. Далеко впереди, сквозь пелену дождя, мерцал отблеск огня — слабый, но живой.
Рен боялся отвести взгляд. Казалось, стоит лишь на миг сомкнуть веки — и огонь, дрожащая вдалеке надежда, растает, как мираж, оставив его одного в темноте, в той же раскисшей грязи, под стук дождя, отмеряющего последние удары сердца.
Шаг. Ещё один. Ноги, налитые чугуном, вязли в грязи по щиколотку, но он вытаскивал их вперёд, к тому мерцающему пятну, что не гасло. И — чудо — оно держалось. Более того: теперь он слышал. Сквозь монотонный шум ливня пробивались другие звуки — низкий гул голосов, редкий лязг металла, сухой, живой треск дров. Не мираж. Не галлюцинация.
Из мокрой завесы леса выплыла поляна. Машины стояли полукругом — не ржавые скелеты прошлого, а целые, тяжёлые, грозные, словно бронированные звери, ощетинившиеся против мира. Высокие колёса в комьях грязи, борта в потёках ржавчины, но крепкие; тенты натянутые туго, как кожа на барабане. Военный караван — мысль вспыхнула в голове с холодной ясностью.
Под огромным промасленным пологом, наброшенным на колья, пространство превращалось в пещеру света и относительного тепла. Это граничило с невозможным. С началом Великих Дождей, когда небо, казалось, разверзлось навсегда, люди заперлись за стенами. Леса
Настина тётя