набухали тьмой, дороги расползлись в топи, где даже техника вязла по брюхо. А эти вышли. Рен не понимал, да ему было наплевать, главное — там жизнь, там люди.
В центре костёр горел в железном ободе старого колеса — не жалкий огонёк, а настоящий, жадный, шипящий на случайные капли. Он бросал пляшущие блики на облупившуюся броню, на мокрые тенты, на лица. Они сидели на ящиках, на ступицах колёс, молча, не глядя друг на друга. В прыжках пламени лица казались высеченными из тёмного дерева — жёсткие, неподвижные, с глубокими тенями под глазами.
Взгляды их — медленные, оценивающие, словно взвешивающие мясо — повернулись к краю поляны. К хлюпающим шагам, к прерывистому, хриплому дыханию, что наконец вытолкнуло из тьмы худую, шатающуюся фигуру.
— Эй! Кто здесь? Пошёл отсюда!
Голос рубанул воздух — резкий, без полутонов, как удар приклада. Из-под полога шагнул парень, лет двадцати пяти, зажав в руках карабин. Не винтовку — именно карабин, короткий, уродливый. Лицо его было покрыто слоем грязи и усталости, но глаза горели чистым, неразбавленным напряжением. Как у пса на цепи, уже ощутившего запах крови.
— Я… я… — Рен попытался выдавить из себя звук, но голос оборвался, захлебнувшись в комке ледяного страха. Язык стал чужим, непослушным. — Просто… помогите… — выдохнул он наконец, и слова выпорхнули тихим, дребезжащим шепотом, который тут же растворился в шуме дождя.
— Ты оглох? Тебе сказали — пошёл вон.
— Пожалуйста… погреться… я замёрз…
Каждое слово давалось мучительно, вырываясь сквозь стучащие зубы, цепляясь за ледяной воздух.
— Тимоха, пусти ты его к костру. — Это был другой голос. Низкий, размеренный, без лишней теплоты, но и без злости. К огню подошёл мужчина постарше. Невысокий, плотный, с седой, аккуратно подстриженной бородкой, резко контрастировавшей с его потрёпанным камуфляжем. Он подошёл вплотную, не спеша, изучающе оглядел Рена с ног до головы. Взгляд был быстрым, методичным: оценил худобу, промокшую до нитки одежду, дикий испуг в глазах. — Он же еле на ногах стоит. Пусть греется.
Рен попытался улыбнуться. Получилось что-то вроде судорожной гримасы, кривой и жалкой. Он не присел, а просто рухнул у огня, почти не чувствуя ног, и протянул к пламени одеревеневшие, посиневшие пальцы. Жар обжёг кожу, но боли не было — только дикое, всепоглощающее блаженство.
— Так ты не скоро согреешься, — констатировал тот же мужчина, опускаясь рядом на корточки. Движения были экономными, без суеты. — В сухое надо переодеться. Всё мокрое — только холод глубже загонишь.
— У меня нет… всё мокрое… — прошептал Рен, не отрывая взгляда от огня, боясь, что это видение рассыплется.
Мужчина, не говоря ни слова, поднялся и ушёл в сторону ближайшей машины. Вернулся быстро, держа в руках тёмный свёрток из грубой ткани.
— Вот. Старый плащ. Сухой. Да ты не стесняйся, тут не перед кем красоваться.
Рен, дрожащими руками, начал сдирать с себя промокшую насквозь, смердящую сыростью одежду. Холод тут же впился в кожу тысячами игл, заставив судорожно вздрогнуть. Он накинул плащ — грубый, пахнущий машинным маслом, табаком и чем-то чужим, — и его накрыла волна почти животного облегчения. И в этот момент он услышал новый голос.
— Захар, что тут у вас?
Голос был женским. Низким, грудным, поставленным. Не крикливым и не визгливым, как у деревенских баб, а именно поставленным с лёгкой хрипотцой.
К костру вышла женщина. Высокая, почти вровень с бородачом, в военной форме, сидевшей на ней с подчёркнутой, почти вызывающей чёткостью. Форма была поношенной, но чистой. Рен замер, вперив в неё широко открытые глаза. Женщина. Настоящая. Не измождённая работой тётка, не девчонка с пустым взглядом. В
Тихая охота.