Я стояла перед ним, по пояс оголенная, дрожа от холода и чего-то другого. Кожа покрылась мурашками.
— Отдай, — бросил он, глядя на меня как на вещь.
Я, повинуясь, наклонилась, подняла с пола свои черные шелковые трусики и протянула ему. Он взял их, не глядя, сунул в карман куртки.
— Теперь сиськи. Покажи.
Его рука в перчатке потянулась к моей груди. Я замерла, позволив. Мою грудь, которую сосали мои дети, которую ласкал муж, сейчас будет мять незнакомец с вокзала. Его пальцы, грубые, через ткань перчатки, сжали мою тяжелую грудь. Больно и унизительно. И от этого дикого контраста – шелка на коже и грязи на ней же, – внутри меня что-то дрогнуло. Пошлый, грязный спазм прошел от сосков к самому нутру, к тому самому влажному месту, которое предательски пульсировало. Это заводило. Черт бы побрал, это заводило до тошноты.
Он наклонился ближе, его дыхание обожгло шею. Я почувствовала, как его другая рука скользнула ниже, к животу, ко моей гладкой писечке. Он почти добился своего.
И в этот миг я моргнула. Словно щелчок произошел где-то внутри. Свинцовые глаза были все так же передо мной. Его рука была у меня на груди. Я дёрнулась назад, как животное, сорвалась с крючка, ударилась спиной о ящики. Он не стал преследовать. Он просто стоял и смотрел. Как на сломанную игрушку, которая внезапно заработала.
Я побежала. Не оглядываясь. Черт знает куда. Потеряла каблук. Пиджак был в пыли и каких-то пятнах. Я добежала до толпы и вжалась в нее, дрожа всей своей оголенной, предательски возбужденной плотью. Сижу в вокзальном сортире, на ободранной унитазе, пишу это, и руки у меня трясутся. Я не верю в гипноз. Но я поверила в то, что какая-то хуйня может залезть тебе в голову, нащупать самый грязный твой тумблер и щелкнуть им. Я пыталась понять, как это вообще возможно. Я никогда не была ведомой. Я держала все под контролем: дом, детей, мужа, свои цифровые похождения. А тут какой-то бомж с вокзала... Я писала «Числу», искала в его холодном цифровом уме хоть какое-то объяснение.
Он ответил не сразу. А когда ответил, это был лишь голосовой, полный презрительной усмешки: «Глория, Глория... А ты дойная корова. Надо было раздвинуть ноги и дать ему, пока твой Славик на работе нежит свою задницу в кресле. Испугалась грязной правды? А сама вся из нее и состоишь».
Я выясняла. Читала в интернете про гипноз, про НЛП. Ничего не сходилось. Все казалось попсовым бредом. А та вата в голове, то ощущение, что твои конечности – чужие, было настолько реальным, что от него тошнило.
И как это обычно бывает, молния бьет в одно место дважды.
Это случилось на рынке, у палатки с дешевым турецким трикотажем. Я выбирала сыну носки. И вот они подошли. Цыганка, лет пятидесяти, в яркой юбке и с золотым зубом. И двое парней-подростков с наглыми, голодными глазами.
— Девушка, красавица, погадаю! — цыганка схватила мою руку. Ее пальцы были цепкими и жилистыми, как корни.
Я попыталась вырваться, автоматически: «Нет, не надо».
Но она уже смотрела мне в глаза. Глубоко. Ее взгляд был не свинцовым, как у того мужика, а горячим, как раскаленный уголь. И таким же пустым.
— Не дергайся, сучка, — тихо, так, что слышала только я, прошипела она. — Стоять. Слушать. Ты наша. Твоя душа кричит. Мы ее слышим.
И понеслось. Тот же монотонный бред, тот же гипнотический поток. Ее слова текли, как горячая смола, обволакивая, парализуя. «Руки тяжелые... кошелек сама отдашь... будешь делать, что скажем... а то дети твои заболят...»
Изменила не по своей воле