что постарше, с усиками над грязной губой, придвинулся ко мне вплотную. Его рука легла мне на поясницу, скользнула ниже, сжав мою пизду через тонкую ткань джинсов. Я чувствовала каждый его палец. Меня трясло, но я не могла пошевелиться. Вата. Снова эта проклятая вата в черепе.
— Молчи, шлюха бледная, — прошептал он мне в ухо, его дыхание пахло чесноком и чем-то кислым. — Сейчас кошелек моей сестре отдашь. И поцелуешь мне руку. Будешь целовать, как сука.
Я, как во сне, видела, как моя собственная рука залезает в сумочку, вынимает кошелек. Я протянула его цыганке. Та, не глядя, сунула его за пазуху.
— А теперь, — сказал пацан, поднося свою грязную, в царапинах руку к моим губам. — Целуй, блядь. Лижи. И я наклонилась. Я чувствовала запах пота, земли и машинного масла от его кожи. Мой язык, предательски послушный, коснулся его костяшек. Соленого. Грязного. Во рту встала желчь. Прошло чуть больше двух недель. Я сидела на ржавой скамейке недалеко от того рынка, где цыганка и ее пацан унизили меня. Это стало моим новым ритуалом – приходить сюда, после работы, и сидеть. Как будто я ждала, что они вернутся. Как будто я хотела, чтобы они вернулись. Мужу я, конечно, ничего не рассказала. Эта новая часть моей жизни была зашита в меня, как грязная подкладка под дорогим платьем.
Чуть больше недели прошло
И вот они пришли. В третий раз. Судьба, блядь, с чувством юмора. Та же цыганка, ее юбки, будто собранные из сотни чужих занавесок, ее золотой зуб, блеснувший в косом свете заходящего солнца. Рядом – те же двое пацанов, но теперь в их глазах читалось не просто наглое любопытство, а знакомство. Право собственности.
Она подошла ко мне не как к незнакомке, а как хозяин к непослушной скотине. Никаких предварительных «погадаю, красавица». Ее свинцовые глаза впились в меня, и я почувствовала, как ноги стали ватными еще до того, как она что-то сказала.
— А вот и наша бледная шлюха приползла, — ее голос был тихим и густым, как масло. — Ждала нас? Жаждала?
Я попыталась встать, отшатнуться, но ее взгляд был уже не просто горячим углем. Он был магнитом, который пригвоздил меня к скамейке. Она что-то достала из складок своей юбки – маленький мешочек. Резким движением встряхнула его перед моим лицом.
Облако мелкой, горькой пыльцы ударило в нос и рот. Я закашлялась, но было поздно. Горьковатая сладость застряла в горле. И тут же поплыл ее голос, накладываясь на действие пыльцы: «Спи, сука. Руки не двигаются. Ноги – пудовые гири. Ты наша. Ты хочешь, чтобы мы тебя раздели».
Это было в тысячу раз сильнее, чем в прошлые разы. Пыльца пьянила, слова вбивали клинья в волю. Я видела, как один из пацанов, тот самый, чью руку я лизала, садится рядом, его бедро прижимается к моему. Его рука легла мне на колено, потом поползла вверх по внутренней стороне бедра. Я чувствовала каждый шероховатый участок его кожи, каждое движение. Мое тело было парализованным куском мяса, но внутри все сжималось и пульсировало от этого грубого, унизительного прикосновения.
— Видишь, сестра, она уже мокрая, — усмехнулся он, глядя на цыганку.
Та что-то бормотала, ее пальцы водили перед моими глазами, рисуя сложные, гипнотические узоры. Мир поплыл. Звуки рынка стали приглушенными, как из-под толстого стекла. Я боролась, но моя борьба была похожа на попытку шевельнуться во сне – бесполезное напряжение мышц.
Последнее, что я помню перед тем, как черная вата сознания накрыла меня с головой, – это его рука, уже на моей груди, сжимающая
Ожог. Часть 2. Крещендо.