повернул регулятор ещё. Катя сжав мою руку до боли, подавила стон, превратив его в хриплый выдох.. Глаза закатились, она откинула голову на спинку кресла. Я видел, как напрягаются её бёдра, пытаясь сдержать нарастающую волну удовольствия.
— Я не могу... — выдохнула она, и в её голосе была уже не просьба, а мольба. — Останови... пожалуйста...
Я не остановил. Я выкрутил мощность на максимум.
В этот момент на экране замолчала музыка. Диалог прервался. В зале установилась абсолютная, звенящая тишина, которую режиссёр приготовил для самого драматичного момента. И именно в эту тишину, резкую и хрустальную, тело Кати содрогнулось, и она издала громкий, похотливый стон, который тут же оборвала, зажав рот рукой. У меня самого перехватило дыхание. Стон прозвучал оглушительно громко в этой тишине.
Головы впереди обернулись. Чьи-то два парня на ряду ниже хихикнули. Катя замерла, её лицо, ярко освещённое светом от экрана, пылало таким жгучим стыдом, что, казалось, вот-вот задымится. Она судорожно втянула голову в плечи, пытаясь стать невидимкой. Её пальцы впились мне в руку так, что мне стало больно. Я выключил вибратор.
Тишина сменилась возобновившимся диалогом. Люди медленно, нехотя, вернулись к фильму. Но напряжение висело в воздухе. Они всё видели. Слышали. По крайней мере, она в это верила.
— Всё, — прошептала она, голос срывался. — Все теперь знают, какая я шлюха...
Я освободился от вцепившейся в меня руки и медленно, почти небрежно, потянул за лямку её майки. Ткань сползла, обнажив округлую, маленькую грудь, размером с апельсин, с тёмно-розовым соском. Катя возмутилась:
— Лёша, нельзя... — её протест был слабым, почти декоративным. Я ничего не ответил. Просто снова поднял пульт.
Щёлк.
Вибратор снова загудел, теперь на средней мощности. Катя вскрикнула — коротко, отрывисто. Её тело, ещё чувствительное после оргазма, отозвалось на вибрации немедленной, острой болью-наслаждением. Она заёрзала на сиденье, пытаясь уклониться, но это только усиливало трение.
— Выключи! Больно! — зашипела она, но её бёдра снова завибрировали.
— Больно? — переспросил я, не останавливая движений пальцев на её груди. — Или приятно?
Она не отвечала. Она просто стонала, тихо и безнадёжно, зажатая между публичным позором и неумолимым физическим возбуждением, которое снова, против её воли, поднималось из глубин живота. Я видел, как её влага проступает на шортах, тёмным пятном на джинсе.
Она достигла пика снова. Быстро, отчаянно. Её глаза закатились, губы облизывались. Она была на грани, а тело рвалось к новому оргазму, готовое снова выдать её с головой перед всем залом.
— Лёша, пожалуйста, хватит... — прошептала она.
Я сам был изрядно возбуждён. Мой член стоял, неудобно упираясь в ширинку джинсов. Но секс в публичном месте я не планировал. Хотелось сохранить контроль. Я выключил вибратор за секунду до того, как её мышцы должны были сжаться в финальном спазме.
Она издала звук, похожий на рычание раненого зверька — полный ярости, разочарования и невыносимого сексуального голода. Её ногти впились в подлокотники кресла, оставляя на них полукруглые следы. В глазах Катьки читалась смесь эмоций: гнев на меня за то, что я остановил её оргазм, и одновременно — первобытная похоть, которая только усилилась от этой незавершённости.
Её тело содрогнулось, когда она осознала, что находится в зале кинотеатра, вся мокрая от возбуждения, с влажным пятном на шортах, которое становилось всё заметнее с каждой секундой. Катя попыталась поправить одежду, но движения были дерганными, судорожными — она всё ещё находилась в плену своего неутолённого желания.
Остаток фильма мы досмотрели весьма культурно. Когда свет в зале, наконец загорелся, Катя опустила взгляд на свои шорты и тихо произнесла:
— Лёха, вот что ты наделал, как я теперь домой пойду?
Вальриса. Пробуждение (часть 3)