и тут же отводится, как от чего-то незначительного, но неприятного.
Женя почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его бросило в жар, потом в холод. Он потупил взгляд, уставился на узор линолеума. Этот взгляд, длившийся секунду, ударил больнее, чем всё, что делал с ним Кирилл. Потому что он был со стороны. Потому что он был нормативным. Потому что в нем Женя увидел самого себя — того, кто всегда осуждал, боялся, отводил глаза.
Кирилл ничего не заметил или сделал вид. Он аккуратно сложил свое белье в пакет, взял его. Подошел к Жене.
— Забирай свое и выходи, — сказал он тихо, но твердо. Его тон был сухим, безразличным. Тон человека, который просто ждет, когда закончится неудобная процедура.
Эта дистанция, возникшая снова, обожгла. Минуту назад они были связаны самым интимным, самым грязным актом. А теперь Кирилл смотрел на него как на постороннего, как на случайного знакомого в прачечной, с которым не о чем говорить. Женя почувствовал себя вещью. Использованной и выброшенной на помойку еще до того, как ее донесли до мусорного бака.
Он автоматически взял свою стопку белья — простыни, наволочки, запах свежести был теперь ядовито-насмешлив. Сунул их в пакет. Кирилл уже держал дверь, пропуская его. Парень в наушниках запускал свою машину, больше не глядя в их сторону.
На улице ветер усилился. Женя прижал пакет к груди.
— Я... пойду, — сказал он, не глядя на Кирилла.
— Куда? — спросил тот резко. — В ту квартиру? Сидеть и смотреть в стену?
Женя молчал. Да, именно туда. В пустоту, которую он сам и создал.
— Иди ко мне, — сказал Кирилл. Это не было предложением. Это звучало как очередное условие, как приказ, не терпящий возражений. — Доиграем до конца.
Женя посмотрел на него. В глазах Кирилла не было ни жалости, ни желания. Была усталая решимость. Та же самая, что была у него самого час назад. Решимость идти на дно, потому что возвращаться уже некуда.
Кто то раб - кто то господин