липкость. Он взял мягкую мочалку, налил на неё гель с запахом лаванды — мой запах, не их — и начал мыть.
Он мыл меня. Каждый сантиметр. Особенно тщательно — там. Между ног. Сзади. Его движения были бесконечно нежными и в то же время решительными. Он не брезговал. Он очищал. Смывал с меня их запах, их метки, их «пряности», возвращая мне мой собственный. Он промыл водой и пальцами каждую складку.
После завернул, как ребёнка, и снова поднял на руки.
Он уложил меня на нашу кровать, на свежее бельё, что пахло солнцем.
Он опустился на колени у кровати, наклонился. И его губы, тёплые и безгранично нежные, коснулись моей кожи. Там. На внутренней стороне бедра, там, где час назад стекала их сперма. Он целовал меня. Целовал шею, где остались следы чужих пальцев. Целовал меня в киску, куда вгоняли свои обрезы ее новые друзья.
И тогда он сказал. Тихим, хриплым от напряжения голосом, в котором не было ни капли сомнения.
Вова