семя бьет фонтаном внутри меня, горячее и чужое. За ним — Ахмед. Он бился во мне, как в агонии, и с диким криком впился мне в плечо, заливая киску. Последним был Асхат. Он выдернул член из моего рта, и я увидела, как его рука забегала по стволу. — Лицо! — рявкнул он.
Горячая струя ударила мне в щеку, в губу, в глаз. Я даже не моргнула. Я просто приняла это.
И когда они закончили, я просто рухнула на кровать. Мое тело не слушалось. Я была тряпичной куклой, которую выбросили. Я лежала, раскинув руки и ноги, и чувствовала внутри их семя. Теплое, липкое, доказательство того, что я была их. Что они меня сломали. Я лежала и смотрела в потолок, и в голове была одна абсолютная, животная правда. Это было то, чего я хотела. Это было то, чего я боялась. И теперь это было частью меня. Навсегда.
Тени задвигались вокруг. Чей-то палец, грубый и безразличный, ткнул меня в промежность, от чего всё тело вздрогнуло в остаточной судороге.
Потом я услышала шуршание ткани. Кто-то, кажется Асхат, подошёл с комком чего-то мягкого в руках — обрезками простыни или моими носочками. Без лишних слов, почти с бытовой деловитостью, он заткнул этими тряпками мои растёкшиеся, зияющие отверстия, грубо вдавив их внутрь, чтобы остановить вытекание.
— Вот так-то лучше, — фыркнул он, с силой прихлопнув ладонью по моей лобковой кости, заставляя тряпку глубже уйти внутрь. — Вези теперь наш сюрприз своему мужу. Целый. В себе. Пусть тоже почувствует, каково это — принять нас.
Я не помню, как добралась до дома. Дверь квартиры хлопнула за мной, отрезая меня от того мира, где я была не Настей, а чьей-то шлюхой. Чьей-то тряпкой. Я прислонилась спиной к холодному дереву, и ноги подкосились сами. И тут потекло. Из меня. Тепло и липко. Из растянутой, набухших дырочек, из анус и влагалища между ног выползла густая белая струйка. Не прозрачная, а мутная, перламутровая — сперма, смешанная с моими соками. Текла медленно, жирно, оставляя на коже белесый след.
— Теплая, — тихо сказал он, не мне, а как будто констатируя факт самому себе. Его палец, тёплый и сухой, коснулся моей кожи чуть выше колена, там, где стекала белая дорожка. Он провёл по ней подушечкой, собрал каплю, растёр между пальцами, изучая консистенцию. — Густая. Пахнет пряностями.
Он не отшатнулся. Опустился на корточки передо мной. Его ладони легли на мои бёдра — не для ласки, а для фиксации, чтобы я не сползла окончательно. Поцеловал меня в опухшие губы, где час назад был член и сперма кавказца.
— Держись, — прошептал он, и его голос был якорем в моём бреду. Поднял меня на руки. Моё тело безвольно повисло, голова упала ему на плечо. Он понёс меня, как раненую птицу или драгоценный груз.
Он не понёс в нашу спальню. Он понёс меня в ванную. Посадил на край, где я и обвисла, глядя в никуду. Я слышала, как он наполняет ванну тёплой, почти горячей водой, как пахнет паром и любимой моей пеной.
Потом он вернулся ко мне. И начал раздевать. Не с похотью, а с тем же сосредоточенным вниманием хирурга или реставратора. Снял туфли, платье, испачканное бельё, которое бросил в угол, даже не глядя. Всё его внимание было приковано ко мне. К моей коже, по которой текли эти следы. К моим глазам, в которых, я знала, не было ничего, кроме пустоты.
Он взял меня на руки снова и опустил в воду, смывая
Неверная по имени рабыня