Тишина в доме была непривычной, почти звенящей. Дети разъехались — старший сын в спортивный лагерь, младшая дочь к бабушке. Остались мы с женой, Ириной, вдвоем в пустом гнезде, которое внезапно напомнило о днях двадцатилетней давности. Она стояла у плиты, и свет из окна падал на ее еще стройную фигуру, на знакомый изгиб шеи. Я подошел сзади, обнял, прижался губами к ее плечу.
«Скучаю», — прошептал я, и это была правда. Работа, быт, взросление детей — все это отдалило нас, превратило в эффективных партнеров по ведению домашнего хозяйства, но не более.
Она обернулась, в ее глазах мелькнула та самая, давно забытая искорка.
«Я тоже», — тихо ответила она, и ее пальцы запутались в моих волосах.
Это и стало началом. Не планом, а скорее стечением обстоятельств, которое, как позже оказалось, изменило всё.
Часть 1: Нечаянный свидетель
Мы поднялись в спальню. Слов было мало — они были не нужны. Прикосновения, дыхание, полузабытый язык тел говорили за нас. Я помню, как Ирина, уже возбужденная, со смешком сказала:
«Дверь-то закрой. Мало ли что... Хоть дети и уехали, привычка — великая вещь».
Я кивнул, отошел к двери, но в этот момент она потянула меня за руку назад, на кровать, и я, потеряв равновесие, лишь прикрыл створку, не щелкнув защелкой. Этот легкий, едва слышный стук я запомнил навсегда.
Страсть захлестнула с неожиданной силой. Мы будто пытались наверстать годы молчаливого отдаления за один час. Кровать, наша старая, знавшая еще молодую любовь, принялась скрипеть в такт, заглушая мир за стенами.
И поэтому, когда внизу щелкнула входная дверь, я услышал это первым. Шаги в прихожей были осторожными, крадущимися. Ледяная струя пробежала по спине, но остановиться было уже невозможно. Более того, запретность ситуации, мысль о том, что нас могут увидеть, ударила в голову адреналином, сделав каждое движение еще более острым.
Через щель в двери и благодаря большому овальному зеркалу в резной раме, висевшему напротив, я увидел ее. Нашу старшую, Анну. Ей было девятнадцать. Она замерла в дверном проеме прихожей, спортивная сумка бесшумно соскользнула с ее плеча на пол. Она не двигалась. Ее взгляд был прикован к нам.
В этот момент Ирина, глухая ко всему, кроме нас двоих, прошептала мне в самое ухо, горячее и влажное:
«Миша... мы точно одни? Кажется, я слышу...»
Я, не отрывая глаз от зеркала, от силуэта дочери, который начал медленно, почти ритуально расстегивать куртку, ответил нарочито громко, четко, чтобы слышала она:
«Абсолютно одни, Ира. Никто. Только ты и я».
Я видел, как рука Ани скользнула под ткань джинсов. Видел, как ее глаза, широко раскрытые, блестели в полумраке коридора. Видел, как ее губы приоткрылись, и она, закусив нижнюю, чтобы не издать звук, продолжала смотреть. И ласкать себя. Этот танец ее пальцев, этот немой стон на ее лице — это было развратнее и возбуждающе любой порнографии. Мое тело отозвалось на это зрелище диким, животным напряжением.
«Боже, Михаил... — выдохнула Ирина, ощутив это изменение. — Ты... какой ты сегодня. Такого давно не было. Не останавливайся...»
Ее слова стали последней каплей. Мы достигли пика почти одновременно. В момент, когда мир распался на вспышки света, я, глядя в зеркало прямо в глаза дочери, хрипло бросил в пространство:
«Стоп... Кажется, машина во дворе... Кто-то приехал».
Силуэт в зеркале метнулся и растворился. Послышались быстрые, неслышные шаги по лестнице и тихий щелчок двери в ее комнату. Наступила тишина, полная невысказанного и ужасающего.
Мы с Ириной лежали, не двигаясь, слушая, как бьются наши сердца.
«Приснилось, наверное», — пробормотала она, уже почти во сне.
«Наверное», — согласился я, зная, что это была ложь.
Солнечный зайчик