Картина в зеркале преследовала. Это было не просто любопытство. Это было желание. Грязное, отцовски-предательское, но неудержимое. Через три дня я позвонил Ане.
«Привет, пуговка. Как дела?»
«Нормально, пап», — ее голос звучал натянуто, в нем была каждая нота той неловкости.
«Слушай, на даче забор покосился, да и дров нарубить надо. Поможешь старому отцу? Поедем на выходные, на свежий воздух. Поболтаем».
На том конце провода повисла долгая пауза. Слишком долгая.
«Пап, я... у меня планы с ребятами».
«Аня, — я сделал голос мягким, но в нем прозвучала сталь, которую она не могла не узнать. — Планы можно перенести. Мне нужно с тобой поговорить. Серьезно. Без мамы».
Молчание. Поток тихий, сдавленный выдох.
«Хорошо. Когда едем?»
Дорога была мучительной. Она уткнулась в телефон, я — в дорогу. Музыка из радио лилась фоном, заполняя пустоту, которую мы боялись нарушить словами. Только когда свернули на лесную дорогу, она наконец заговорила, не поднимая глаз:
«О чем ты хочешь поговорить, пап?»
Я смотрел на ее профиль, на длинные ресницы, тронутые солнцем.
«О том, что случилось в воскресенье», — сказал я прямо.
Она вздрогнула, будто ее ударили током. Щеки залились густым румянцем.
«Я... я не знаю, о чем ты».
«Знаешь, Аня. Ты прекрасно знаешь. Я тебя видел».
Она замолчала, сжавшись в комок у окна. Казалось, она пытается стать невидимой.
«Мне... мне было стыдно. Я хотела уйти, но не могла. Ноги не слушались», — выпалила она наконец, и в ее голосе послышались слезы. Не детские, а взрослые, горькие.
Она не ответила. Просто кивнула, уткнувшись лбом в холодное стекло.
«И... ты тоже... возбудилась?» — я давил, зная, что это жестоко, но не в силах остановиться.
Еще один кивок. Тихий, как падение листа.
«Почему не ушла сразу?»
«Не знаю... — ее голос был едва слышен. — Это было... красиво. Вы были красивы. И я... я никогда такого не видела. В кино — да, но так, по-настоящему...» Она оборвала себя, сдавленно всхлипнув. «Я ужасная. Прости меня, папа».
«Тебе не за что извиняться», — сказал я, и моя рука сама собой легла ей на колено. Она не отдернула ногу. Ее бедро под джинсами было теплым и напряженным. «Это естественно. Ты взрослая девушка. У тебя есть потребности». Я выбрал слова тщательно, как расставляю силки.
«У всех девчонок есть парни, — внезапно вырвалось у нее с горькой обидой. — У Кати, у Лены... Они все уже с кем-то были. А я... Я одна. Никому не нужна. Только смотреть из-за угла могу».
В ее словах была такая ранимость, такая тоска, что ими можно было оправдать что угодно. И я воспользовался этим.
На даче я занимался делами, давая ей время прийти в себя. Вечером, когда стемнело и в доме стало прохладно, я предложил:
«Баньку истоплю? С дороги и разговоров этих смоет усталость».
«Пап, нет... Я не пойду», — ее отказ был немедленным, паническим.
«Аня, — я подошел к ней, взял за подбородок, заставил поднять на меня глаза. В них был страх. И что-то еще. — Мы оба взрослые. Там жарко, темно и тихо. Идеальное место, чтобы поговорить по душам. Без масок. Обещаю, тебе ничего не будет угрожать. Разве я когда-нибудь тебя обманывал?»
Это была первая из многих лживых фраз того вечера.
Часть 3: Баня. Перелом
Воздух в предбаннике был густым от пара и несказанного. Я сидел на лавке в халате, накинутом на голое тело, и пил пиво. Она вошла, закутанная в большое банное полотенце, и села у противоположной стены, как птенец, готовый взлететь при малейшей опасности.
«Расслабься, — сказал я, протягивая ей вторую бутылку. — Выпей. Поможет».
Леденец на палочке