«Сегодня — исключение. Сегодня все правила отменяются. Здесь только мы. И эти стены. И они никогда никому ничего не расскажут».
Она медленно взяла бутылку, сделала маленький глоток и скривилась. Я не стал поправлять халат, когда он распахнулся. Видел, как ее взгляд упал, задержался на мгновение дольше приличного и метнулся в сторону. Но щеки ее уже горели — не только от жары.
«Аня, — начал я, отставив пиво. — Давай поговорим откровенно. Ты тогда не просто смотрела. Ты... трогала себя. Да?»
Она замерла. Казалось, даже не дышала. Потом кивнула, почти невидимо.
«Зачем?»
«Не знаю... — прошептала она. — Не могла остановиться. Мне было так... одиноко, глядя на вас. И так... хорошо».
Я подвинулся по лавке ближе. Дистанция между нами сократилась до полуметра.
«И сейчас, — мои слова повисли в горячем воздухе, — когда ты думаешь об этом... тебе тоже хорошо?»
Она закрыла глаза, будто пытаясь спрятаться.
«Папа, прекрати...»
«Ответь, Аня. Только правду. Бояться здесь нечего».
Она снова кивнула, и по ее щеке скатилась слеза, тут же испарившаяся на раскаленной коже.
«Я... да. Мне стыдно, но... да».
Это было все, что мне нужно было услышать. Я встал, подошел к полке, взял бутылку коньяка и два маленьких стопочных стаканчика.
«Выпьем за откровенность», — сказал я, наливая золотистую жидкость. Ее порцию я разбавил водой из ковшика. «За то, что можем говорить обо всем».
Она выпила залпом, закашлялась, потом сделала еще один глоток. Алкоголь сделал свое дело. Плечи опустились, взгляд стал менее испуганным, более... выжидающим.
«Может... хочешь попробовать не просто смотреть?» — спросил я, и мой голос звучал чужим, низким и бархатистым. «Только с папой. Это будет наша тайна. Самая большая и самая важная в жизни».
«Это... неправильно. Грех», — выдохнула она, но в ее протесте не было силы.
«Что правильно, а что нет — решают люди, которые боятся своих желаний, — сказал я, опускаясь на колени перед ней. Мои руки легли на ее колени, и я почувствовал, как она дрожит. — Мы же не причиним никому зла. Никто, никогда не узнает. Только ты и я. Это будет наш собственный, секретный мир».
Я наклонился и прижался губами к ее колену. Она вздрогнула, но не оттолкнула.
«Папа... я боюсь...»
«Я знаю, пуговка. Я тоже. Но иногда нужно перестать бояться и начать жить. Хочешь почувствовать, каково это — быть желанной?»
Ее дыхание участилось. Полотенце на груди вздымалось и опускалось. Она смотрела на меня, и в ее глазах бушевала война: страх против любопытства, стыд против пробудившегося желания.
«Обещаешь, что мама... что никто...?»
«Клянусь», — солгал я во второй раз.
Ее пальцы разжали край полотенца. Оно медленно сползло на пол, открывая молодое, стройное тело, ослепительно белое в полумраке бани. Я задержал дыхание. Это была не моя маленькая дочь. Это была женщина. Смущенная, дрожащая, но женщина.
Мои прикосновения были сначала робкими, исследующими. Я целовал ее плечи, ключицы, шею, шепча несвязные слова: «Какая ты красивая... Не бойся...»
Когда мои пальцы коснулись ее между ног, она ахнула — тихо, как будто выпуская наружу дух, долго томившийся в заточении.
«Папочка...» — это было не слово, а стон.
«Да, я здесь, — прошептал я, чувствуя, как она горяча и влажна. — Расслабься... Просто почувствуй».
Я опустился ниже, мои губы и язык нашли ее. Она вскрикнула, ее руки вцепились мне в волосы — не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе.
«Такого... никогда... — она задыхалась. — Так хорошо...»
Позже, когда она лежала на разостланных простынях, вся розовая от жара и страсти, я был над ней. Медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, я вошел в нее. Она была тесной, но не девственной — ее
Второй день. Парик.