признание в одиночестве было правдой. Но это не имело значения.
«Больно?» — спросил я, замирая.
Она покачала головой, ее глаза были полны слез, но не от боли. «Нет... Ты заполняешь меня... всю...»
Я начал двигаться. Медленно, ритмично. Она не сводила с меня глаз, ее губы шептали что-то несвязное: «Папа... так... да... вот так...» Каждое это слово было и пыткой, и наградой. Это был не просто секс. Это было падение в бездну, обставленное нежностями и ложью.
«Говори мне, — просил я ее, ускоряя темп. — Скажи, что тебе нравится».
«Мне нравится... как ты большой... и твердый... — она застенчиво обвила меня ногами. — Мне нравится, когда ты глубоко... О, Боже... Папа, я... я не могу...»
Ее тело затрепетало, сжалось вокруг меня волнами спазмов. Вид ее потерянного от наслаждения лица, слышимые мной стоны, которые она не могла сдержать, — все это свело меня с ума. Я не стал выходить. Я не смог. Желание, темное и всепоглощающее, оказалось сильнее разума, сильнее инстинкта самосохранения. Я кончил в нее, сдавленно рыча, прижимая к себе ее хрупкое, еще судорожно вздрагивающее тело.
Наступила тишина, нарушаемая только треском дров в печи и нашим тяжелым дыханием. Я лежал на ней, чувствуя, как реальность медленно и неумолимо возвращается, принося с собой тяжесть содеянного.
Она первой нарушила молчание, ее голос был сиплым, чужим:
«И что теперь?»
Я оторвался, посмотрел на нее. На ее разметанные волосы, на сияющие глаза, на губы, запекшиеся от поцелуев.
«Теперь, — сказал я, проводя рукой по ее щеке, — теперь это наша тайна. И наша... реальность».
Она ничего не ответила. Просто закрыла глаза. Но я знал, что черта перейдена. Не было пути назад. Было только пугающее, темное «вперед». И мы сделали первый шаг в эту темноту вместе.
В последующие выходные на даче мы говорили мало. Слова были уже не нужны, они только мешали новому, молчаливому языку, который мы открыли. Этот язык состоял из взглядов, украдкой брошенных через стол, из случайных, затягивающихся прикосновений при передаче чашки, из тишины, которая висела между нами, густая и значимая, как сам воздух перед грозой.
Она больше не отказывалась идти в баню. Теперь это был наш ритуал. Пар, жар, запах березового веника и кожи — все это стало прелюдией. Она научилась отвечать на мои ласки, ее пальцы, сначала неуверенные, теперь сами находили мои шрамы, водили по спине, цеплялись за плечи. Ее стоны стали громче, смелее, в них появилась требовательность.
«Пап, не так... Вот здесь... Сильнее», — шептала она мне на ухо, и ее горячее дыхание смешивалось с паром. И я слушался, поражаясь тому, как быстро ученица превзошла учителя в знании своего тела.
Однажды ночью, уже не в бане, а в старой дачной спальне, на скрипучей железной кровати, она, лежа подо мной, внезапно сказала, глядя в потолок:
«Я думаю об этом постоянно. С того самого дня. На уроках, с подругами... Все время».
«О чем именно?» — спросил я, замедляя движения, чтобы слушать.
«О том, как ты на меня смотрел в зеркало. Ты же видел меня? Да?»
«Видел».
«И тебе... это понравилось? Что я смотрела?»
Я замер, глядя на ее серьезное лицо.
«Да. Очень».
Она улыбнулась — странной, недетской улыбкой.
«И мне понравилось, что ты видел. Это было... как будто мы уже тогда что-то начали. Тайное».
Она приподнялась, обвила меня руками и ногами, притянула к себе так сильно, как будто хотела растворить в себе.
«Сделай мне больно, — прошептала она прямо в губы. — Я хочу чувствовать это завтра».
И я послушался. Это был уже не секс отца и дочери, попавших в ловушку случайности и слабости. Это было что-то иное. Темное, взаимное соглашение
Коварная мачеха